Поль д'Ивуа – Неуловимый корсар (страница 16)
Обманутый добродушием шефа полиции, Арман рассыпался в извинениях перед своим спутником, Оллсмайн же как будто утешался, что ему удастся провести Армана после того, как его самого провел корсар Триплекс.
– Не беспокойтесь, это ничего не значит! – любезно отвечал он на извинения парижанина.
Положительно, его страх перед кознями Триплекса исчезал по мере того, как солнце поднималось в небе. Нет, он победит этого корсара. Малейшая неосторожность со стороны Триплекса, и он будет в его руках. А неосторожность была вероятна.
Ничто так не усыпляет бдительность и осторожность, как безнаказанность.
Даже в эту минуту он был близок к первой частной победе над своим невидимым врагом. Разве он не принял мер к тому, чтобы разрушить планы Триплекса, задумавшего устроить свидание Лавареда с Ниари? С Ниари, этим опасным для Англии свидетелем, который вполне мог подтвердить личность Робера.
Одним словом, настроение Оллсмайна окончательно прояснилось, у него даже вырвалось его любимое радостное восклицание:
Но этой веселости не суждено было длиться долго. Дорога поднималась на лесистый холм. Для уменьшения крутизны подъема она шла крутыми извилинами, так что нельзя ничего было видеть далее ста или двухсот метров.
Путники уже приближались к вершине, как вдруг до их слуха донеслись какие-то странные крики, казалось, несколько голосов умоляли о помощи, другие голоса отказывали.
Всадники пришпорили лошадей, велосипедисты налегли на педали. Обогнув небольшую группу деревьев, они увидели странную картину. На дороге толпилась кучка крестьян. Они кричали, махали руками, но при этом держались на почтительном расстоянии от полицейских, привязанных к окаймлявшим дорогу деревьям.
Полицейских было человек двенадцать.
Они жалобно умоляли, чтобы их отвязали, но крестьяне не решались делать этого. Скоро наши путешественники поняли причину их нерешительности. Над головой одного из несчастных виднелся приколотый к дереву кинжалом лист картона с такой надписью:
При виде Оллсмайна, которого в округе все хорошо знали, толпа расступилась.
По его знаку полицейские соскочили со своих велосипедов и быстро разрезали веревки, связывавшие их товарищей. Начальник попавшего в беду отряда, уже довольно пожилой человек, тотчас приблизился к Оллсмайну и, по-военному приложив руку к каске, ждал вопросов начальства.
– Что вы здесь делали? – спросил Оллсмайн, хмуря брови.
– Мы чувствовали себя очень скверно, ваша честь. Теперь у меня по крайней мере неделю будет болеть спина. Это ведь не на матраце лежать…
– Ну да, но кто это с вами проделал?
Полисмен указал на подпись:
– Прочтите сами, ваша честь. Этот корсар не скрывает своих действий. Если мы еще живы, то только потому, что так было ему угодно. А то он мог бы нас преспокойно и без помех отправить на тот свет.
– Но что случилось? Почему вы оказались здесь?
– Мы шли по вашему приказанию из форта Брокен-Бей.
– Вот так штука! – вскричал Арман. – Как раз оттуда, куда мы идем.
Оллсмайн вздрогнул. Его лицо внезапно побледнело.
– Отправляйтесь с нами до Брокен-Бея, – сказал он несколько смущенным тоном. – Там разберемся…
– Как будет угодно вашей чести, я могу все рассказать по дороге.
Арман поддержал полисмена:
– Разумеется, если вы ничего не имеете против этого, сэр Оллсмайн, то мне было бы очень интересно услышать, как все было. Я думаю, и вам также?
Оллсмайн в нерешимости не знал, что ответить. Агент, сочтя его молчание за согласие, начал:
– Вчера вечером мистер Голдблау…
– Кто этот мистер Голдблау?
– Главный смотритель брокенбейской тюрьмы.
– А, хорошо, продолжайте, пожалуйста.
– Так вот, мистер Голдблау позвал меня к себе и говорит: «Альбер, возьмете десять человек и с ними будете сопровождать арестанта в Сидней». – «Десять человек, – говорю я, – а где я их возьму?» – «Они, – говорит он, – дожидаются у ворот». – «В таком случае за чем дело стало, – говорю я, – только кого же мы будем сопровождать?» – «Номер девятнадцатый», – говорит он. – «А, знаю этого черномазого египтянина», – говорю я.
При этих словах Лаваред встрепенулся. Но он не успел вымолвить и слова, как агент вскрикнул от боли и схватился за ногу.
– Ай, что это? – вскричал он.
Это было вот что: Оллсмайн, взбешенный неловкостью агента, изо всех сил ударил его ногой. Но это было бесполезно.
– Этого египтянина звали Ниари? – быстро спросил Лаваред.
Этот вопрос окончательно поставил беднягу Альбера в тупик. Он положительно не знал, что ему отвечать после того, как ему так решительно посоветовали быть поскрытнее. Он беспомощно смотрел то на Оллсмайна, то на Лавареда, то на свою ногу.
– Да… нет… не знаю… может быть… – бормотал он.
Журналист с недовольным видом покачал головой. Оллсмайн понял, что объяснение неизбежно.
– Да говорите вы толком! – прорычал он полисмену.
Тот этим восклицанием был окончательно сбит с толку. Никогда еще его ремесло не казалось ему таким трудным. Голосом начальник полиции разрешал ему говорить, а ногой запрещал. Приходилось говорить и в то же время молчать. Каждый поймет, что такой способ действий представляет непреодолимые трудности в техническом отношении.
– Да нет… я не отрицаю… – снова начал он мямлить.
Необходимо было прийти ему на помощь и указать, что именно говорить.
– Я и этот джентльмен, – перебил Оллсмайн, – едем как раз для того, чтобы удостовериться, находится ли в Брокен-Бей арестант по имени Ниари. Я не знал о его существовании, а вы как будто его знаете. Так не угодно ли вам рассказать нам о нем?
Агент вздохнул. По крайней мере, на этот раз приказание было ясно.
– Этого номера девятнадцатого действительно как будто бы, звали Ниари. Ну, как я уже говорил, нам его нужно было перевести в Сидней. Вышли мы около полуночи, идем себе, и ничего такого не случается. Только вдруг те двое, что шли впереди, наткнулись на протянутою через дорогу веревку и упали. Не успели мы разобрать, в чем дело, как из кустов выскочила целая шайка каких-то чертей, и у всех на лицах зеленые маски. Схватили они нас и привязали к этим вот деревьям. А их начальник подошел ко мне и говорит: «Скажи, мол, мистеру Оллсмайну, – извините, ваша честь, – скажи, мол, ему, что мы освободили Ниари, а скоро освободим и тех, кого он насильно держит у себя в семье и в склепе». Вот и все.
Оллсмайн побледнел как полотно. От этих слов корсара у него и кровь в жилах застыла. Он вспомнил таинственный суд и понял, на что тут намекал Триплекс. Те, кого он насильно держит в склепе и в семье, были маленькая Маудлин и его жена Джоан. Неужели Триплекс может воскресить мертвую, а живую освободить от его власти?!
Как ни невероятно было это предположение, но Оллсмайн потерял веру в будущее… Наконец после долгого молчания он приказал поворачивать назад, в Сидней, не обращая ни малейшего внимания на любопытные вопросительные взгляды Лавареда. Оллсмайн за всю дорогу не вымолвил ни слова, в данном случае им руководили не осторожность, а простое нежелание разговаривать. Он был весь поглощен одной неотвязной мыслью, от которой у него по спине бегали мурашки. Этот Триплекс положительно преследовал его, а каждый безобидный прохожий казался ему заговорщиком. Он готов был арестовать все население Сиднея по подозрению в соучастии. Он был уверен, что у Триплекса множество сообщников, иначе он не смог бы так легко скрываться от полиции.
Доехав до дому, Оллсмайн отпустил свою свиту, рассеянно пожал руку Арману и вошел в подъезд. Какой-то смутный страх заставил его пройти на половину леди Джоан. Может быть, ее уже не было в доме, как, казалось, намекали слова корсара. Крадучись, он приблизился к двери той комнаты, где обычно сидела безутешная мать. Здесь он остановился и прислушался. Странно: ему послышался чей-то голос, кто-то в комнате был… Может быть, посланник Триплекса?
Сэр Тоби резко распахнул дверь.
Леди Джоан была одна. Она стояла, облокотившись на круглый столик, и прижимала к губам какую-то записку. С ее губ срывались несвязные, прерываемые рыданиями слова. При виде мужа она хотела спрятать записку, но это ей не удалось. Как тигр Оллсмайн кинулся к молодой супруге и с силой сжал ее руку. Бумага выпала. Оллсмайн порывисто развернул ее и стал читать.
«Мать, – говорилось в письме, – нас разлучило преступление, но правосудие не дремлет. Оно нашло для нас мстителя, с помощью которого мне скоро удастся быть возле тебя. Верь тому, что тебе пишет твоя Маудлин, счастливая от одной возможности сказать тебе: я жива».
Неслыханное бешенство овладело Оллсмайном. В безумном гневе он растерзал скомканное им письмо и замер на месте, как бы ища, на чем бы еще сорвать злобу. Взгляд его упал на портрет, перед которым так часто плакала Джоан. Он кинулся к картине, сорвал ее со стены и разорвал на несколько частей. Потом, швырнув на пол, принялся топтать ногами обрывки полотна и обломки рамы. Несколько успокоенный этой затратой физической энергии, он даже слегка устыдился своей дикой выходки и взглянул на жену. Во все продолжение этой сцены Джоан не двинулась с места, лицо ее сначала выражало удивление, потом ужас и, наконец, непонятную для него радость.