Пол Бродер – Трюкач. Выживший во Вьетнаме (страница 7)

– О'кей, – ответил Камерон, удивляясь и чувствуя облегчение в этом малопривлекательном пункте ухода. – Но я бы хотел пояснить, что упомянул сборщика налога просто для затравки.

– Моя собственная работа свободна от таких рамок, – заметил Готтшалк. – Лично я избегаю историй с началом, серединой и концом. Мне интересны фрагменты и порядок, в котором я их располагаю.

– Может быть, мне стоит нарушить последовательность и начать сначала, – сказал Камерон со смехом.

Режиссер улыбнулся и покачал головой:

– Нет, пролог в таком виде интригует, а поскольку в твоей истории есть целый ряд темных мест, требующих прояснения, давай начнем с этой детали, кажущейся самой незначительной.

Камерон пожал плечами и ответил, что действия сборщика налога скорее всего можно списать на жару.

– Ты уже многое отнес на счет жары, – сказал Готтшалк. – Давай, по возможности, освободим погоду от ответственности и сосредоточимся на другом.

Камерон кивнул, ничего не ответив, но от его внимания не ускользнула правоведческая лексика режиссера. «Он что-то подозревает, – сказал он себе грустно, – немного не туда, и ты можешь себя выдать…»

– Так, если я тебя правильно понял, сборщик налога пытался отговорить тебя идти, выйдя из будки и закричав «Воа!».

– Верно, – сказал Камерон. – И что еще, как не расплавленные мозги, могли быть причиной, что он спутал меня с лошадью?

– Если вообще можно обвинять жару, то, может быть, она подействовала на твою способность слышать, а не на его способность соображать.

– Насколько я знаю, у меня все в порядке со слухом.

– Однако я мог бы смело утверждать, что сборщик налога, выйдя из будки, кричал не «Воа», а что-то фонетически похожее.

– Почему вы так уверены?

– Потому что все радиостанции передавали одни и те же новости.

Камерон сделал глубокий вдох, но обнаружил, что не может сдерживать дрожь в коленях. Он вспомнил, что упоминал радио сборщика налога, но был уверен, что ни словом не обмолвился о своей боязни, что пилот вертолета воспользуется своим передатчиком и доложит о несчастном случае на дамбе. Больше того, он был совершенно в этом уверен, разве не намеренно он исключил упоминание о вертолете из своей истории?

– Вы сказали – все приемники? – спросил он.

– Да, но особенно имея в виду мой и сборщика налога.

– Приемник сборщика налога был неисправен.

– Дело в спутавшихся проводах или неисправной проводке. Эти старые приемники все одинаковы. Когда ты ушел, сборщик налога, должно быть, вернулся в свою будку, нетерпеливо ударил по своему приемнику и был вознагражден последними новостями.

– Я что-то не улавливаю смысл, – сказал Камерон.

– В дневных новостях сообщалось, что переговоры прерваны, и находящиеся на передовой соединения двух дивизий вошли в демилитаризованную зону и начали наступление на Север. Короче, разразилась полномасштабная война.

Камерон чуть было не сказал, что все еще не понимает, как на него нахлынули воспоминания: сборщик налога звал его сквозь жаркое марево снова и снова, тщетно повторяя абсурдные звуки, действительно фонетически похожие на то слово, которое, как Готтшалк предположил, он слышал. Да, режиссер, должно быть, прав; он кричал другое слово – его значение было искажено той же жарой, приглушившей всплеск, который должен был быть единственным логическим следствием глухого удара камнем… Наконец-то ставший четким смысл случившегося неожиданно «поймал» в ловушку ход мыслей Камерона, отдаваясь в его мозгу неким звуковым эффектом, эхом сопровождающим самые кошмарные и невероятные сны.

Режиссер надел свои толстые очки и пристально посмотрел на него.

– Не стоит тревожиться, – сказал он. – Сообщение было вскоре опровергнуто официально и названо тщательно продуманным враньем. Так что никакой войны нет, по крайней мере полномасштабной. Просто легкий испуг, вызванный чьей-то глупой шуткой. Легкий испуг, которого ты избежал благодаря своей ошибке. Так или иначе, ты же сам видишь, что сборщик налога кричал совсем другое.

– Другое, – пробурчал Камерон. Голова кружилась, словно его мозг, разобранный на части, был помещен в калейдоскоп, в который он сейчас смотрел.

– Что с тобой? – спросил режиссер.

– Устал, – ответил Камерон.

– Неудивительно после всего, что ты пережил. Почему бы тебе не пройти за эту стойку и не присесть? Да… Ну и, распутав один секрет, давай перейдем к другому, кроющемуся за заграждением, через которое ты прошел и вышел на дамбу, не так ли?

– Да, – ответил Камерон с готовностью свидетеля, дающего заранее подготовленные адвокатом показания.

– Или, точнее, на мост.

– Да.

– Теперь водитель автомобиля – человек, которого ты так сразу заподозрил в желании тебя убить, он выехал с другой стороны?

– Да.

– А в конце дамбы были заграждения?

– Я забыл.

– Попытайся вспомнить.

– Кажется, были.

– Значит, водитель остановился, вылез из машины и отставил козлы для пилки бревен, чтобы проехать по дамбе.

– Какое это имеет значение? – сказал Камерон, считая, что режиссер имеет склонность к окольным путям. – Чего вы добиваетесь?

– Мотива, – ответил Готтшалк. – Ты описал все эти события, закончив попыткой покушения на твою жизнь, но где объяснение?

– У меня его нет.

– Ты хочешь сказать, что оно тебя не интересует.

– Возможно, объяснения просто нет.

– Скептицизм – это всегда удобная маска.

– Почему не расположить детали подходящим образом?

– У вас, молодых людей, нет любопытства, – заметил режиссер. – Это от отсутствия надежды. Вы просто зрители.

Вместо ответа Камерон поднял руку, как бы защищаясь, на что Готтшалк ответил смехом, означающим, что им надо вернуться к теме.

– В данном, случае на дамбу через болото. – продолжал он. – Но давай сделаем предположение относительно водителя. Давай предположим, в порядке бреда, что он знал, что делает, когда отодвигал козлы.

– Вы думаете, что у него был мотив убить меня?

– Нет, просто у него была причина проехать через дамбу.

– Все возможно,

– Boт именно.

– Но кто станет действовать, как он, кроме?..

– Сумасшедшего? – сказал Готтшалк, подсовывая слово с такой же легкостью, с какой предлагал бы прикурить.

– Разве такой вывод не напрашивается сам собой?

– В данном случае нет. Если этот так называемый сумасшедший действительно хотел тебя убить, какого черта он исчез когда ты, беззащитный, валялся на дороге?

– Кто знает?

– Если, конечно…

– Если что? – спросил Камерон с надеждой, что режиссер не начнет высказывать догадку, которая овладела всем его существом.

– Начнем с того, что он не сумасшедший.

Камерон издал вздох облегчения.

– А некто в здравом уме и твердой памяти, кто совершенно легально мог оказался на дамбе.

– Так что из этого?

– Просто ты ошибся я намерениях водителя так же, как ты неправильно понял окрик сборщика налога, – ответил Готтшалк. – Вспомни, это именно ты сказал, что все возможно.