Поль Бертрам – Пятая труба; Тень власти (страница 85)
Был вечер, такой же, каких бывало много, но мне всё менее и менее нравилась его манера глядеть на мою жену. В его улыбке было что-то такое, чего я не мог определить, а на её щеках играл какой-то странный, лихорадочный румянец. Ни одной минуты, впрочем, я не мог бы оскорбить её подозрением, что она забыла, кто она.
Надеюсь всё услышать завтра от дона Рамона. А если мне не суждено услышать, то да поможет мне Бог!
Дон Рамон не может приехать. Когда моё письмо пришло, он уже уехал в лагерь под Гаарлем. Получив известие об этом, я целый час сидел за своим столом, устремив взор в одну точку и видя перед собой только одну страшную вещь: времени оставалось уже немного. Сегодня я заметил некоторые признаки, относительно которых нельзя ошибиться. И мысль, от которой я содрогнулся, когда она пришла мне впервые, за последние дни приняла всё более и более осязательную форму, хотя я пытался прогнать её от себя. Теперь она предстаёт передо мной во всём своём ужасе, и от неё уже нельзя отделаться.
«Для Бога нет ничего невозможного» — вспомнились мне слова проповедника.
Отче, если это возможно, да минует меня чаша сия.
Сегодня рано утром я пошёл к реке, чтобы посмотреть, каков лёд. У меня была ещё слабая надежда отправить Изабеллу вперёд прежде, чем наступит конец. По сухому пути я не могу её отправить. Вся страна к северу объята войной, и лишь с помощью сильного отряда можно было бы пробиться в Лейден, Гуду или какой-нибудь другой город, который держит сторону принца Оранского. Впрочем, если бы даже этого и не было, то всё равно трудно удержать что-нибудь в тайне от инквизитора. Её схватили бы и вернули назад. Самый факт бегства послужил бы доказательством её принадлежности к ереси.
При речном пути было бы другое. Она с отцом смело могла бы добраться до Утрехта, заметая за собой все следы, а отсюда в Англию или куда-нибудь в другое место. Но этого нельзя было сделать, лёд ещё крепок и, по-видимому, продержится ещё несколько недель. Зима чрезвычайно сурова в нынешнем году по всей Голландии. Рейн местами очистился, но до него добраться нелегко.
Дело, о котором я говорил, нужно сделать. Я молился, чтобы чаша сия миновала меня, но моя мольба осталась без ответа. И я, не молившийся годами и теперь вспомнивший о молитве только под влиянием страшной муки, не мог, конечно, роптать на это. Я пойду своей дорогой, но с головой, упавшей на грудь. Ибо хотя человек, носящий одинаково испанское и голландское имя, и может считать себя свободным от присяги на верность, однако эта верность королю была в продолжение целых веков традицией в моём роду, и мне первому придётся нарушить её. Я надеялся встретить смерть с высоко поднятой головой, но этого-то и не будет. Плохо придётся и мне, и дону Педро.
Сегодня вечером дон Педро опять был у нас в гостях. Я сам пригласил его. Как и в тот день, я запоздал, и он пришёл раньше меня. Когда он встал, чтобы поздороваться со мной, опять на его губах была та же странная улыбка, и опять румянец играл на щеках моей жены. За обедом в его поведении чувствовалось какое-то облегчение, как у человека, который освободился от большой тяжести и теперь уверен в самом себе. Когда после обеда мы сидели вокруг камина, он пристально взглядывал на Изабеллу. Когда я привстал на минуту и сделал вид, что отвернулся, я заметил, что он осматривал её взглядом знатока, оценивая по всем статьям, как человек, покупающий какую-нибудь вещь и желающий удостовериться, что она стоит своей цены.
Всё готово на завтра. Но я подожду ещё день. Может быть, Господь совершит чудо.
Не буду больше ждать. Приятно иметь дело с таким искренним и набожным человеком, как дон Альвар. По нему одному можно узнавать своё время, как по часам на колокольне Святой Гертруды.
Сегодня я предпринял обход войск, инспектируя свою гвардию. Я находился недалеко от Речных ворот, когда до моих ушей донёсся шум озлобленной толпы. Я быстро двинулся вперёд. Крики и ругательства стали доноситься явственнее. Слышно было, как камни ударялись о солдатские доспехи. Я завернул за угол и увидел, как посередине улицы люди дона Педро тащили арестованных — старика и двух девушек. Впереди, загораживая им дорогу, вздымались яростные волны народа, выкрикивавшего угрозы и ругательства. Тут были главным образом женщины и дети: мужчины были на работе. Их было очень много на реке, а солдат было мало. Никакой опасности, впрочем, для них не было. Латы были на них, а испанские солдаты привыкли сражаться и пробивать себе дорогу и при худших условиях.
Такие моменты неприятны и действуют на нервы.
Камни продолжали сыпаться под аккомпанемент брани и проклятий.
— Псы кровожадные! Собаки инквизиции! — вопили женщины. — Вы мужчины, и не стыдитесь такого гнусного дела! Мужчины — и боитесь нас, женщин. Трусы и мясники!
Посылался град таких же мало приятных эпитетов. Офицер, командовавший отрядом, обнажил шпагу и бледный, как полотно, стоял перед толпой, не зная, что делать. В самом деле, положение было не из тех, когда испанскому офицеру можно было бы гордиться.
В этот момент я услышал гул мерных шагов: появился отряд моих солдат, взятых от Речных ворот доном Альваром, который вместе с несколькими своими солдатами шёл во главе. Не более пятидесяти шагов отделяло их от толпы, когда дон Альвар выхватил свою шпагу и скомандовал:
— Пики вниз! Вперёд!
Это было бесполезной жестокостью. В толпе, как я сказал, мужчин было очень мало. Слугам инквизиции пришлось пережить скверную четверть часа, но это было для них делом обычным.
— Стой! — крикнул я, выходя вперёд и став впереди войска, приготовившегося к нападению.
Они сразу остановились.
Дон Альвар был очень удивлён, узнав меня.
— Сеньор! Я уже отдал приказание, — заговорил он сдавленным голосом. — Обстоятельства, как изволите видеть, оправдывают его.
— Насколько я знаю, дон Альвар, вы ещё не губернатор Гертруденберга, — сказал я вежливо. — Место это ещё не свободно.
Он покраснел:
— Сеньор, взгляните на эту толпу. Они разорвут людей дона Педро и освободят арестованных. Чтобы предупредить это, я привёл от ворот подкрепление.
— Стыдитесь, дон Альвар! — воскликнул я. — Тридцать вооружённых солдат — и толпа женщин. Пусть они делают своё дело.
— Вы не очень ревностны к делу святой церкви, сеньор, — заметил он со скверной усмешкой. — Итак, вы не разрешаете вашим людям атаковать эту толпу!
— Толпу женщин — нет!
— Отлично. Тогда я знаю, что мне делать с моими людьми. Я не позволю освободить этих арестованных. Вперёд!
— Дон Альвар, предупреждаю вас, что если вы сделаете хоть шаг, я арестую вас со всеми вашими людьми. Здесь командование принадлежит мне.
Он не обратил внимания на мои слова.
— Вперёд! — скомандовал он.
— Капитан Квесада, — крикнул я повелительно, — арестуйте дона Альвара де Лема и всех, кто осмеливается не повиноваться моим приказаниям.
Это заставило дона Альвара опомниться. Он сообразил, что зашёл слишком далеко и что ему невыгодно доводить дело до конца, имея своих шесть солдат против моих двадцати пяти. Кроме того, он, очевидно, смекнул, что дон Педро не похвалит его за то, что он преждевременно раскрывает их карты.
Он отступил назад. Лицо его было искажено гневом.
— Я не хотел доводить вас до такой крайности, сеньор, — проговорил он. — На этот раз я повинуюсь. Но ответственность за всё происшедшее падает на вас. И будьте уверены, я этого не забуду.
— Буду вполне уверен, дон Альвар, — холодно отвечал я.
Он ушёл, забрав с собой своих людей. У меня мелькнула мысль задержать его. Но ведь иметь врагом такого нетерпеливого, прямолинейного человека, как дон Альвар, чрезвычайно выгодно. Кроме того, я и не мог бы произвести ареста. Мои люди сделали бы это охотно, ибо мой голос, за которым они не раз следовали на поле кровавых битв, до сих пор сохраняет над ними власть, которую не легко сбросить. Но капитан Квесада двинулся с неохотой, видимо, тяготясь моим приказанием. Я увидел, что с этого времени я не могу полагаться на своих офицеров. Им, очевидно, сообщили по секрету, что дни моего правления сочтены. Если об этом знал даже Квесада, относительно которого могли быть опасения, что он предупредит обо всём меня, то, конечно, это сообщено и всем другим. Дон Педро продвигался вперёд быстрее, чем я предполагал.
— Отправляйтесь обратно к вашему посту, — сказал я Квесаде. — Я пойду один и переговорю с народом. Я не боюсь их.
И, презрительно повернувшись к нему спиной, я пошёл прямо к толпе, которая с молчаливым любопытством наблюдала за всем происходящим.
— Послушайте. — крикнул я, — вы только ухудшаете дело. Вам известно что, управляя вами, я старался действовать милосердно, где только это было можно. Расходитесь спокойно по домам, а я подумаю, как тут быть.
— Дон Хаим, — добрый человек, — сказал чей-то голос в толпе. — Да здравствует дон Хаим!
— Но он уже не губернатор! — закричал другой.
— Он уже ничего не может сделать, а мою дочь сожгут! Не могу же я стоять и смотреть на это! — кричал кто-то.
— Мой отец! Моя дочь! — раздалось у меня над ухом.
— Послушайте! — начал я опять. — Пусть они спокойно идут в тюрьму. Обещаю вам, что никакого вреда им не будет. Это обещаю вам я, дон Хаим де Хорквера.