Поль Бертрам – Пятая труба; Тень власти (страница 70)

Я видел их обеих в церкви, и эта встреча была мне неприятна. Я знал, что они думали, по крайней мере одна из них. Впрочем, мне не нужно было шпионить за ними, чтобы узнать, какова их вера. Если бы она держалась такой же доброй католической веры, как сам король Филипп, то и тогда в моей власти было погубить её. Как бы то ни было, но они стояли теперь передо мной и отступать было нельзя.

Я слез с лошади, подошёл и поклонился.

— Вот неожиданное удовольствие, — начал я. — Надеюсь, вы позволите мне сопровождать вас до Гертруденберга. Говоря по правде, я заблудился и в этом случае был бы вдвойне доволен.

— Очень рады вас видеть, — отвечала мадемуазель де Бреголль.

Её спутница молчала. Они стояли против света, и я не мог различить выражения их лиц. Обратившись к донне Изабелле, я сказал:

— Надеюсь, вы также позволите мне сопровождать вас?

— Вы здесь хозяин, сеньор, и для вас нет нужды спрашивать позволения.

— Да, я хозяин здесь, но предпочитаю спросить позволения.

— Можно подумать, вас так интересует мой ответ!

— Я всегда люблю получать ответ на свой вопрос, сеньорита. Может быть, это немного педантично, но так уж я привык.

— Отлично. В таком случае я скажу, что мы, конечно, очень рады видеть вас. Могу ли я отказать вашему превосходительству?

В её тоне была лёгкая насмешка и вместе с тем сарказм, и всё это было так мило смешано, что трудно было обидеться на неё, если не иметь к этому специального предрасположения. В настоящий момент я решил не делать этого.

— Покорнейше благодарю вас, — отвечал я в том же полунасмешливом тоне.

Я взял в руку поводья и медленно пошёл.

— Я случайно попал сюда, — начал я опять. — Я задумался, а лошадь моя сбилась с дороги. Должно быть, я заехал дальше, чем предполагал, — продолжал я только для того, чтобы поддержать разговор. — Города отсюда не видно.

— О, мы недалеко от него, — сказала мадемуазель де Бреголль. — Направо идёт тропинка, которая через несколько минут выведет нас на дорогу. Если мы дойдём до этой купы деревьев, то увидим её оттуда. И город тоже. Угодно вам следовать за нами, сеньор?

Я поспешил изъявить согласие, и мы пошли, донна Изабелла бросила на неё быстрый взгляд — очевидно, хотела предостеречь её. Я уверен, что она с удовольствием поводила бы меня часа полтора, пока я не буду окончательно сбит с толку и не потеряю всякое представление о месте нашей встречи или, по крайней мере, ей так не покажется. Но мадемуазель де Бреголль, очевидно, не приходило это в голову. Она, видимо, доверяла мне или, может быть, только хотела показать, что доверяет.

— Взгляните, — сказала она, когда мы достигли места, о котором она говорила.

И она показала рукой. Дорога шла под уклон по направлению к реке и Гертруденбергу, который тёмной линией выделялся на золотистом западе.

— Вот городской дом, а вот церковь Святой Гертруды. Массивная башня — это южные ворота, от которых идёт дорога на Брюссель. За ней в давние времена был расположен замок, из которого Диркван-Мерведе метал свои стрелы в город во время борьбы против своего дяди. Однако солнце светит мне прямо в глаза, — сказала она, заслоняясь рукой. — Скоро оно зайдёт и как будто не поднимется уже больше. Но разве мы не знаем, что оно заходит только на одну короткую ночь? Так и в жизни бывает. Один день умирает с отчаянием и как будто водворяется вечный мрак. А утром опять появляется свет.

Мы боремся с Господом, ибо не понимаем Его… Её разговорчивость составляла странный контраст с молчаливостью её спутницы. Они стояли здесь обе, и трудно было сказать, кто из них красивее. Обе были так похожи и так различны. Донна Марион была несколько выше ростом. Различны были их костюмы, но разница в покрое и цвете одежды терялась от золотистых лучей солнца, окутавших их фигуры. Самый большой контраст был в выражении их лиц. У одной блестели глаза и раскраснелись от разговора щёки, другая смотрела прямо перед собой, плотно сжав губы. Лицо её выражало решимость.

— Солнце слепит меня. Не могу больше смотреть, — сказала донна Марион.

Она отвернулась. На лице её промелькнуло какое-то радостное выражение, которого я не мог себе объяснить. Донна Изабелла слегка вздрогнула.

— По вечерам становится свежо, — сказала она. — Нам лучше идти. Прошу извинения, сеньор!

— Ваши желания и желания мадемуазель де Бреголль для меня закон, — отвечал я серьёзно.

Мы повернули и направились вдоль опушки леса, спускаясь в небольшой овраг, по обе стороны которого тянулись полоски зелени. Невдалеке виднелась большая дорога. Вдруг мы услыхали отрывистую команду, произнесённую по-испански. Это заставило остановиться и меня, и моих спутниц. Высокий край обрыва, за которым шла наша тропа, в этом месте понижался и, приблизившись к оврагу, мы могли видеть, что происходит там внизу.

Шагах в тридцати или сорока от нас стоял небольшой отряд солдат, а перед ним человек, около которого находился священник. Я понял, зачем они здесь.

— В чём дело? — дрогнувшим голосом спросила меня мадемуазель де Бреголль.

— В справедливости, которой не перестают требовать от меня, как только я сюда прибыл, — мрачно отвечал я. — Вчера утром я приказал этому человеку освободить вас на костре, и он не повиновался мне. Если бы я не подоспел вовремя, его неповиновение могло стоить вам жизни. И за это он должен заплатить собственной жизнью.

— О, если моя просьба может помочь…

— Слишком поздно, сеньорита.

Я видел, как офицер поднял саблю. Раздалась другая отрывистая команда, священник поднял крест. Раздался залп, и всё было кончено.

— Не печальтесь, сеньорита. Этот человек заслужил такую участь. Одним негодяем меньше.

— Вы неумолимы, сеньор, — тихо промолвила она.

— Говорят, — строго сказал я.

По команде солдаты вскинули ружья на плечо, повернули и двинулись обратно к городу. Только тёмное тело оставалось лежать на зелёном лужку, озаряемое заходящим солнцем. Словно из-под земли появились два человека. В руках у них были лопаты. Они подошли к телу, подняли его и исчезли так же быстро, как и явились.

— Нам лучше уйти, — сказал я.

Донна Изабелла смотрела на всю эту сцену молча и безучастно. Я дорого бы дал за то, чтобы узнать её мысли, но она не говорила ни слова. Мы скоро вышли на дорогу и продолжали наш путь. Впереди нас на некотором расстоянии шли солдаты. Разговор не клеился, никто из нас не был к этому расположен.

«Каждый человек имеет свою судьбу», — говорил проповедник там, в маленькой старой церкви. Хотел бы я знать, какова моя судьба. Я начал своё правление здесь со справедливости и старался поддерживать её по своему разумению. Но я знал, что так долго продолжаться не может. Не может продолжаться нигде, а не только в Голландии во времена короля Филиппа. Рано или поздно, — может быть, даже слишком рано — мне придётся употребить мою власть на то, чтобы совершить какую-нибудь большую несправедливость, по крайней мере в идеальном смысле. Что же тогда будет с моей миссией, если считать её справедливой? Тогда её не будет. Всё это прекрасно для проповеди, но не для мира сего. И мне было досадно, что это не так.

Прежде чем мы подошли к воротам города со стороны реки, произошло ещё одно событие! Когда мы проходили мимо какой-то лачуги, из полураскрытой двери её раздался крик о помощи. Мы распахнули дверь настежь и вошли. Какая-то молодая женщина вырывалась из объятий солдата. Я выхватил саблю и слегка дотронулся холодным лезвием до его шеи.

— Эй, compadre, стой! — воскликнул я.

Он бросил женщину — она выскочила из дома как сумасшедшая — и повернулся ко мне, словно поражённый громом.

— Сеньор! — пробормотал он.

— Ты забыл, как поплатился капитан Родригец? Я запретил всякие насилия такого рода. Разве здесь не найдётся податливых женщин в достаточном количестве?

— Сеньор, простите… я с ума сошёл… И он пал передо мной на колени.

Я обернулся к своим спутницам.

— Что я должен с ним делать? — спросил я.

— Расстрелять, — быстро ответила донна Изабелла.

— Нет, нет. Лучше сделайте ему внушение, — сказала Марион.

— Боюсь, что я не в состоянии сделать ни того, ни другого. Если я расстреляю его за такой проступок, то мне придётся сделать то же самое с другими. Никто из них не безгрешен. Я приказал, чтобы не было эксцессов, но нельзя рассчитывать, что они будут буквально исполнять мои приказания. Не помогут и внушения, ибо в следующий раз его горячая натура, ещё более разгорячённая битвой или штурмом, возьмёт своё. В вас, донна Изабелла, сейчас сказалась испанская кровь, хотя вы и не любите, чтобы вам о ней напоминали.

Она нахмурила брови:

— В таком случае, я скажу, как и моя кузина: лучше объясните ему.

— Я боюсь, что едва ли это возможно, хотя попробую.

— Слушай! — сказал я человеку, который едва понимал наши слова. То был чёрный молодец с юга Испании, наполовину мавр. — Слушай! Эти дамы вступились за тебя. По их просьбе я отпускаю тебя, если ты обещаешь не обижать более беззащитных женщин. Вспомни своих сестёр. А теперь благодари этих дам.

Он упал на колени перед ними, целуя край их одежды и рассыпаясь в благодарностях на исковерканном диалекте своей родины, который понимал только я один.

— Теперь ступай, — сказал я, — и помни своё обещание… Боюсь, что он скоро его нарушит, — прибавил я, когда солдат удалился.