Поль Бертрам – Пятая труба; Тень власти (страница 67)

Он окончательно сконфузился и, не произнося ни слова, смотрел на меня, широко раскрыв рот.

— Все ваши жалобы такого же рода? — спросил я, обратаясь к остальным бюргерам, пришедшим с ним. — В таком случае извините, я должен проводить до дому юффрау ван дер Веерен. Имею честь кланяться.

Я уже ожидал чего-нибудь подобного, хотя и не думал, что это произойдёт так скоро и так пошло. Моё вступление в город было столь необычно, что не могло не вскружить голову многим. Я чувствовал, что они воображают, что наступил золотой век, что теперь они будут смеяться над королём Филиппом и я буду им в том помогать. Чем скорее они разочаруются в этом, тем лучше.

Мы пошли дальше. Донна Изабелла шла рядом со мной. На щеках её горел румянец, глаза были опущены. Я знал, что ей стыдно и досадно — стыдно за народ, который ведёт себя так, как эти бюргеры, досадно за то, что они принуждены выслушивать упрёки иностранца, не смея ему возражать. Оттого что мои слова были правдой, ей не было легче.

— Итак, сеньорита, — сказал я после некоторого молчания, — вы полагали, что такой народ мог бы вчера выдержать нашу атаку? Вы ещё и теперь так думаете?

Она повернулась ко мне. Глаза её горели.

— Ян ван Тилен и его приятели — это ещё не весь город.

— Но в нём немало таких, которые похожи на них, может быть, таких большинство. Иначе как могло бы сложиться такое положение? Армия, во главе которой герцог Альба выехал пять лет тому назад в Брюссель, не превышала двадцати тысяч. Я знаю это потому, что мой отряд входил в неё. А здесь, в Нидерландах, по крайней мере миллион людей, способных носить оружие.

Мои слова были жестоки, но верны. Казалось, она чувствовала это и сама. Её щёки покраснели ещё больше.

— Да, Полмиллиона людей, не обученных военному делу, — возразила она. — А для вас война — профессия. Сравнение ваше неверно.

— Не все из них не обучены военному делу. А если и так, то пусть они выучатся этому делу сами, — безжалостно продолжал я. — Кроме того, они могут иметь сколько угодно солдат из-за Рейна, стоит только раскошелиться.

— Не можете же вы требовать, чтобы мы в одно и то же время соблюдали мир и готовились к войне, — возразила она, стараясь победить меня своими доводами. — Нельзя рассчитывать, чтобы всякий благоразумный хозяин рисковал всем своим имуществом из-за безумного предприятия. Вы же сами удивлялись вчера зажиточности Голландии.

— Это верно. Но если зажиточность заставляет народ вести себя подобным образом, то я предпочитаю держаться испанских воззрений, в силу которых торговля не пользуется у нас большим почётом и ни одному дворянину не позволяется заниматься этим презренным делом.

— Мой отец также занимается этим презренным делом, как вы изволили выразиться, — гордо возразила она.

— Да, сеньорита. Но он такой же благовоспитанный человек, как и всякий дворянин. В его жилах течёт благородная испанская кровь, не забывайте — испанская, — точно так же, как и в вас.

— Я хотела бы, чтобы во мне её вовсе не было! — страстно воскликнула она. — Я ненавижу самое название Испании, которая внесла нищету и разорение в наши дома, сделала из нашей страны огромную бойню, посылая на виселицу и на эшафот людей, вся вина которых только в том, что они решаются молиться Богу по-своему.

— Странный разговор вы ведёте с губернатором короля Филиппа, сеньорита.

В это время мы уже подошли к её дому. Бесстрашно глядя на меня, она остановилась на пороге.

— Вы можете сжечь меня за это, если это доставит вам удовольствие. Наша жизнь в ваших руках, как вы сказали. Я не возьму своих слов назад из страха перед смертью или вами.

— Не думаю, чтобы ваши последние слова были верны, — спокойно промолвил я.

— Не знаю, — перебила она меня таким же сухим тоном. — Время покажет. Если они не оправдаются, то прошу извинения. Но мы уже подошли к дому. Благодарю вас за то, что проводили меня, сеньор.

— Это я должен благодарить вас. Моё почтение господину ван дер Веерену холодно отвечал я.

— Не окажете ли честь пожаловать к нам на обед? Уже около двенадцати часов.

Голос её изменился. Может быть, она раскаивалась в том, что не сдержалась в своём возбуждении. Я отклонил приглашение:

— Благодарю вас, я не могу. Меня, вероятно, задержат в городском доме.

По дороге к городскому дому я сам удивлялся своему терпению. Здесь, в этом городе, где я обречён властью казнить и миловать, эта девушка решается отнестись к моей власти с презрением, а к смерти с насмешкой. Как будто она для неё недосягаема. Ведь если б я только захотел, я мог бы наделать таких дел, что сама смерть показалась бы милосердием. На нашем фамильном гербе тигр, и подкупить его нельзя. Нельзя его тронуть и мольбами, когда он запустит когти в свою добычу.

Прогулка охладила меня, и мне самому стало смешно при мысли о том, что я так много уделяю ей внимания. Я пренебрежительно пожал плечами. Уж, конечно, не с дамскими настроениями будут сообразовываться мои действия.

Я не совсем ещё успокоился, когда подошёл к высокому готическому зданию, в котором, очевидно, делалась история этого города. Но какие маленькие решения принимались здесь.

В «комнате принца», названной в честь принца Оранского, к владениям которого принадлежал прежде этот город, я нашёл дона Рюнца де Пертенья. Он сидел в уединении на чём-то вроде трона и еле сдерживал зевоту, когда я вошёл. По-видимому, пост вице-короля в Гертруденберге оказался не из весёлых. Правда, сливки вчера снял я, и дону Рюнцу осталось немного.

Он встал и сделал мне краткий доклад. Все пустяки и ничего серьёзного.

— Сегодня утром судили капитана Родригеца, — сказал он под конец.

— А какой приговор вынес суд?

— При том обороте, какой вы дали этому делу, другого приговора быть не могло, как смертная казнь. Бумага лежит здесь в ожидании вашей подписи.

— Отлично. Дайте мне перо и чернила, и я её подпишу. Вот. Покончите со всем этим сегодня после обеда где-нибудь за городскими воротами. Добрые горожане не должны ничего видеть.

— Я тоже так думаю. Здесь есть подходящее для этого место — там, где река делает поворот. Вчера я случайно был там, осматривая местоположение города.

— Отлично. Поручаю это дело вам. Это наделает вам хлопот. Да и тут вам, кажется, нет особого удовольствия сидеть.

— Почему же, дон Хаим?

— Судя по выражению вашего лица, которое я видел, когда вошёл сюда.

— Да, конечно, ведь подвиг-то совершили вы. Не я, а вы спасли эту даму от эшафота, — сухо заметил дон Рюнц. — Караиба! Что это за прелесть! Как я завидую вам.

— Что вы хотели этим сказать? — спросил я сердито.

— Эта дама не захочет остаться неблагодарной! Никто не поверит, что вы решились так открыто бросить вызов святой церкви, да ещё в царствование короля Филиппа, и даже рискнуть своей жизнью, не рассчитывая на кое-что.

— И вы также, дон Рюнц? А что если я действительно ни на что не рассчитывал?

— Тогда это было бы чересчур глупо, извините за выражение. Это было смелым делом и ловким ударом, но я боюсь, что когда-нибудь вы за это дорого поплатитесь. И было бы странно, если б вы, холодная расчётливость которого действует даже на герцога Альбу, отказались бы вдруг от требований своей натуры.

— Итак, вы также не считаете меня способным совершить благородное дело ради него самого?

— Ну, благородные дела такого рода нейдут к нашему положению и к такому времени. И, конечно, она испытала бы лучшую жизнь, пользуясь вашей мимолётной страстью, чем выйдя замуж за какого-нибудь голландского чурбана и народив ему дюжину таких же чурбанов, как и он сам.

— А если она всё-таки любит не меня, а этого чурбана?

— Это невозможно, если она умеет выбирать. Вы сами этому не верите, дон Хаим.

— А если я считаю её слишком хорошей для того, чтобы сделать из неё игрушку для себя? Она благородного происхождения. После всего того, что случилось, я не могу сделать её своей женой, а чем-нибудь другим она для меня никогда не будет. Скорее она умерла бы. Вы не знаете этот тип женщин. Я спас её — бесполезно рассуждать теперь почему. Может быть, потому, что мне не понравилось лицо отца Бернардо. Как бы то ни было, дело сделано. За последствия отвечаю я.

— Вы здесь владыка и всячески можете проявлять свою волю. Я не буду спорить об этом, — прибавил он, едва заметно пожимая плечами. — Я тоже не люблю доминиканцев. Но это преопасная порода. Берегитесь отца Бернардо теперь, когда он очутился на свободе.

— Вчера вечером я застал его в великом сокрушении. И он просил меня переслать его духовному начальству полное исповедание в своих грехах, которое должно повлечь за собой и соответствующее наказание.

Дон Рюнц засмеялся.

— Вы меня сейчас заставили было забыть, что немного найдётся людей, способных оказать сопротивление вашим мягким приёмам. Надеюсь, что его покаяние будет длиться долго.

— Надеюсь, что так. Он кое-что мне порассказал, и его прежняя жизнь оказалась очень интересной.

Дон Рюнц снова рассмеялся. Потом, сделавшись опять серьёзным, он сказал:

— Будут ли, однако, довольны всем этим в главной квартире? Этот монах — обманщик, и он, конечно, будет выслан отсюда. Но что если они возымеют ошибочную мысль, будто вы воспротивились этому сожжению из-за своих личных целей? Надо же считаться и с тем, какое это произвело впечатление на народ.