Поль Бертрам – Пятая труба; Тень власти (страница 25)

— Мне кажется, что подкупленные вами люди и сейчас дежурят здесь у ворот, а может быть, даже и в коридоре?

Кардинал пожал плечами.

— Умный человек должен принимать меры предосторожности.

— Что верно, то верно, — сказала она с каким-то странным выражением. — Придётся, очевидно, уступить вам. Я ошиблась в вас, ваше преосвященство. Вы, кажется, горите нетерпением? — продолжала она, оставаясь совершенно спокойной.

— Верно, — отвечал кардинал с своей сардонической улыбкой, — не забудьте, что вы заставили меня истощить все средства убеждения.

Леди Изольда не отвечала. Глубоко вздохнув, она отвернулась от своего собеседника, вынула платок и крепко прижала его к губам, как бы борясь с чувством отвращения. Когда она отняла от губ этот шёлковый платок, они были красны, а глаза горели огнём. Кардинал внимательно следил за каждым её движением, но пока ничто не возбуждало его подозрений.

— Я готова, — промолвила она, повёртываясь к нему. — Чего же вы ждёте? Или я должна сама на коленях умолять вас?

Золотистый луч света отошёл от неё и лёг узкой полоской на подоконнике. Но кардинал не смотрел сюда. Его взгляд неотступно следил за стоящей перед ним женщиной с бледным лицом и ярко-красными губами.

Кардинал встал и с загоревшимися щеками сделал несколько шагов туда, где она ждала его. Осторожность не покидала его.

— Прежде всего я должен удостовериться, что ваши ручки так же безопасны, как и прелестны.

Леди Изольда подняла их вверх. Широкие рукава её платья откинулись и обнажили её руки, как бы показывая, что в них не спрятано ни кинжала, ни какого-либо другого орудия. Кардинал одобрительно кивнул головой, но для большей безопасности быстро схватил шёлковые рукава, потянул их к себе и схватил леди Изольду за руку. Она не сопротивлялась и, наклонившись, крепко поцеловала его в губы раз, два, три с какой-то бешеной страстью. Потом она откинулась назад, как бы желая перевести дыхание.

Кардинал продолжал следить за нею.

Вдруг на него нашла какая-то странная слабость. Её глаза были устремлены на него, завораживали его и отнимали у него всю силу. Ноги неожиданно отказались служить ему. Он с трудом добрался до ближайшего кресла и опустился в него, уже не владея своими членами. Бессильно сидел он, не отрывая глаз от её горящего взора. Он с минуту ещё смотрел на неё, потом женская фигура уплыла из поля его зрения и скрылась за креслом.

Он хотел встать, закричать, но не мог. Мускулы не повиновались ему, хотя его чувства были обострены до крайности. Через несколько секунд ловкие руки опутали его верёвкою и крепко привязали к креслу.

Опять перед ним предстала леди Изольда.

— Так будет хорошо, — промолвила она. — Теперь я запру двери: не хорошо мешать в час любви.

Кардинал всё видел и слышал, но не мог ни говорить, ни избегнуть её насмешливого взора. Леди Изольда стояла перед ним и смотрела прямо ему в лицо.

Мало-помалу способность речи стала возвращаться к нему. Но в ногах ещё чувствовалась какая-то странная усталость. Кровь быстро бежала в его жилах.

Теперь кардинал понял, что это значило.

— Сирийское снадобье, — прошептал он. — Кто научил вас этому?

Она засмеялась каким-то резким, металлическим звуком, столь для неё необычным.

— Вы, вы сами, ваше преосвященство.

Вдруг одно воспоминание прорезало его мозг.

— Беатриса Понтефак! — воскликнул он сдавленным голосом.

— Она самая, — отвечала она, насмешливо приседая перед ним. — Поздно же вы догадались.

— Но ведь волосы у вас тогда были как лён. А теперь они рыжие?

— Все женщины нашей семьи родятся с светлыми волосами, а когда вырастут, становятся темнее. Тогда я была ещё девочкой. Мне не было и пятнадцати лет. А теперь мне двадцать пять.

Наступило молчание.

— Я заметил это странное сходство, — хрипло начал кардинал. — Я забыл об этом свойстве вашей семьи. Забыл и о том, что сам научил вас употреблять это средство.

— Совершив преступление, преступник обыкновенно уходит прочь и забывает. Но он должен помнить, что его жертва не забывает ничего. Однажды вечером, перед тем как уходить, вы сказали мне, что есть такая мазь, что если намазать ею губы и потом поцеловать кого-нибудь, то этот человек лишается силы. Сказали и о противоядии, которое предохраняет от такого действия. Я была удивлена тогда, зачем вы мне это говорили. Может быть, вы хотели дать мне средство для защиты в будущем. Может быть, вы хотели этим устранить других от наслаждений, которые вы берегли только для себя.

Опять наступило молчание.

— Как мне отомстить вам теперь? — продолжала она. — Я не раз думала о минутах моей мести. Первый раз, когда я бежала из дома моих родителей. Холодный осенний ветер гнал передо мной последние листья. Думала я об этом и тогда, когда я умирала от родов в придорожной деревеньке. Думала я об этом и в Париже, когда умер мой ребёнок, и я сидела над его маленьким трупиком в своей комнатке на чердаке, поглядывая на клочок серого неба...

— У вас был ребёнок? — прохрипел кардинал. — Я этого не знал.

— Вы были заняты своими удовольствиями и не считали нужным осведомиться обо мне. Мой ребёнок рос в нищете, и я не раз думала о мщении. Говорят, что месть женщины хуже, чем месть мужчины, — продолжала она. — Женщина может убить жену и ребёнка своего бывшего любовника, может выколоть ему глаза, отрезать язык. Но можно сделать кое-что и похуже.

Уже становилось темно, но в этой темноте её глаза горели ещё ярче. Голос её был страшен своим каменным спокойствием. Никто, кому пришлось видеть её при въезде в город, никто не признал бы в ней теперь ту же самую женщину.

Капли холодного пота выступили на лбу кардинала. Напрасно ища помощи, он дико обводил глазами темневшую комнату. Время от времени, словно повинуясь какой-то таинственной силе, он глядел ей прямо в глаза, вздрагивал и опять начинал блуждать взглядом по комнате.

— Пощади! — прошептал он. — Ради Христа!

Она рассмеялась каким-то странным, нечеловеческим смехом.

— Что за трусы эти мужчины! Они оскорбляют нас, а чуть окажутся в нашей власти, сейчас же молят о пощаде. Ради Христа! Да разве вы когда-нибудь верили в Него?

Кардинал молчал. Эти неумолимые глаза, казалось, впились в его сердце.

— Я приехала в Констанц с целью увидеть вас и действовать. Но мстить можно только равному себе. Вы же недостойны моей мести.

Она говорила тихо и страстно.

— В конце концов, что такое мщение? Падение до уровня того, кто тебя оскорбил.

— Однако вы собираетесь теперь мстить, — воскликнул, извиваясь в своём кресле, кардинал.

— Можете вы действовать руками? — холодно спросила она.

— Как я могу действовать ими, когда я связан? — пробормотал он.

— Я хочу сказать, повинуются ли вам уже мускулы?

— Не знаю.

Она наклонилась к креслу и освободила его правую кисть, крепко привязав, однако, саму руку.

— Ну?

— От верёвок руки у меня совсем онемели. Надо ослабить верёвки.

Она откуда-то вдруг вынула иголку и сильно ткнула ею в ладонь его руки. Вскрикнув от боли, он быстро отдёрнул руку.

— Действовать руками вы можете, — промолвила она. — Теперь пишите письмо кардиналу Филластре. Пометьте его, как будто оно написано шесть месяцев тому назад. В нём вы будете просить его избрать кардинала Колонну, теперешнего папу. Повторите в нём разговор, который был у вас в первые дни конклава.

Кардинал Бранкаччьо взглянул на неё с изумлением.

— Откуда вы это знаете? Мы говорили на ухо. И этот разговор остался тайной между нами.

— Что может остаться тайной в этом мире?

— Я отказываюсь исполнить ваше желание.

— Ну, нет, вы не откажетесь. Вспомните, что я вам говорила.

В её руках вдруг откуда-то оказался кинжал. Она быстро провела им по узлу верёвки. Острое лезвие перерезало его, как солому.

— Видите?

Кардинал затрепетал.

— Но как же я могу писать. Ведь я связан. Да и темно.

— Вот свечи. Сейчас я приготовлю всё для вас.

Она встала перед ним на колени и подала ему бумагу, чернильницу и перо, так что кое-как он мог писать.

Когда письмо было готово, она перечла его, одобрила и спрятала. Затем, не говоря ни слова, она разрезала верёвки, которыми он был прикручен к креслу.