Поль Бертрам – Пятая труба; Тень власти (страница 124)

Мало-помалу я стал различать другую фигуру — какую-то женщину, закутанную в тёмный плащ. Она что-то сказала тюремщику, тот в ответ поклонился и, поставив фонарь на пол, вышел в дверь, находившуюся в дальнем конце коридора.

Мы остались одни.

Женщина откинула капюшон со лба.

— Марион! — крикнул я, простирая к ней руки.

Она сделала шаг вперёд и вдруг со стоном упала на колени, в отчаянии протягивая ко мне руки. Её пальцы как будто хотели, но не могли схватить меня.

— Простите меня, — зарыдала она, — но я недостойна касаться вас.

— Как, Марион, неужели вы всё ещё сомневаетесь во мне? Когда человек с минуты на минуту ожидает смерти, то он, конечно, действует и говорит искренно.

— Дон Хаим, простите меня. Если б я поверила вам, то, быть может, всё пошло бы иначе. Я должна была знать всё раньше и… простите, простите меня!

Рыдания заглушили её слова.

— Я прощаю вас, Марион. Будьте тверды. Наша любовь не умрёт. Но почему я не могу касаться вас?

Её голова низко опустилась, голос зазвучал как-то неестественно и странно:

— Я дала слово быть женой другого.

— Марион! — закричал я в ужасе.

Страшное подозрение промелькнуло у меня.

— Уж не ван Гульста ли? — спросил я сквозь зубы.

— Да, — отвечала она, не поднимая на меня глаз. Горячая волна гнева поднялась во мне, ибо я не знал ещё всего. Для меня ясно было только одно: женщина, которую я любил, унизилась до этого…

— Я уже одной ногой в гробу, но я ещё найду средства предупредить это. Клянусь Богом, я сделаю это! — гневно закричал я. — Если вы можете простить, то я не могу.

Сложив руки, она смотрела на меня умоляюще.

— Прошу вас, выслушайте меня терпеливо. Иначе я буду не в состоянии рассказать вам всё. Забыть! Мне! Мне, у которой за эти четыре года не было других мыслей, как только о вас! Это было единственным средством спасти вашу жизнь. Не дай я этого обещания, вы теперь были бы уже мертвы — заколоты в своей темнице!

Теперь я понял всё. Её голос дошёл до моего сердца. Но как могла она подумать, что я могу остаться в живых ценой этой сделки?

— Я лучше согласился бы умереть тысячу раз! — воскликнул я. — Вы должны были бы знать это. Я переговорю с ван Гульстом. Тут не должно быть обмана.

И я сделал шаг к двери.

Она быстро вскочила с пола и загородила мне дорогу.

— Нет! — закричала она. — Вы не должны этого делать. Сначала выслушайте меня.

В одну минуту она преобразилась. Грудь её волновалась, глаза блестели. Только теперь я понял всю глубину её любви.

— Вы должны жить и сохранить свою честь. Неужели вы думаете, что я об этом не подумала? Никто не знает, что вы любите меня. Ван Гульсту известно, что я вас люблю, но он не придаёт этому значения. Разве я не сделала того же самого несколько часов тому назад? И мне даже не стыдно было в этом сознаться.

— Марион!

— Теперь я знаю всё, — продолжала она, сверкая глазами. — И вам нечего бояться. Это будет не такой брак, как у других. Живая я ему в руки не дамся.

— Марион! — закричал я опять. — Разве вы не знаете, что это грех, за который пастыри духовные обещают вечное наказание? И вы, сохранившая в себе веру, хотите совершить его?

— Да, — спокойно возразила она. В её голосе послышалось что-то величавое, как будто она устыдилась моих сомнений. — Неужели вы думаете что ради вас я остановлюсь перед этим? Но не бойтесь. Бог не осудит меня. А что касается ван Гульста, то я прямо объявила ему об этом, и пусть он идёт на риск. Ему нужна не я, а моё состояние — состояние Изабеллы. Мне кажется, на нём лежит какое-то проклятие. О, зачем вы всё это сделали!

— Марион, если б я мог знать…

— Увы, вы правы. Если б только вы могли знать… Но мысль о том, что я могла косвенным образом способствовать вашей смерти… свела бы меня с ума! Я не могла бы жить с ней. Теперь я могу быть сильной; но тогда я должна была бы быть слабой! В конце концов ведь я всё же женщина. И если моя смерть будет теперь моей обязанностью, тогда она будет грехом, который мне никогда не простится, и я потеряю вас в этом и в том мире. Сжальтесь же надо мной!

Упав опять на колени и судорожно обнимая мои ноги, она продолжала страстно:

— Смотрите! Я теперь прикасаюсь к вам, хотя и не должна этого делать. Я не встану, пока вы не обещаете сделать то, о чём я прошу. Обещайте, обещайте! — в отчаянии кричала она. — Если любите меня, обещайте!

Я был потрясён до глубины души. Вот это была любовь.

— Не сомневайтесь, — продолжала она. — Ваша честь будет спасена, и вы будете реабилитированы. Но вы должны жить, ибо вы не вправе отказываться от жизни.

Что-то строгое зазвучало в её голосе.

— Вы принадлежите не только себе или мне. Вы нужны стране, чтобы вести её к победе над заблуждением и мраком. Что я такое? Я только женщина, моя смерть останется незамеченной. Я знаю, знаю, — с необыкновенной мягкостью продолжала она, — что я задаю вам трудную задачу. Но я слаба и даю вам тяжёлую задачу потому, что вы сильнее меня.

Я не мог отвечать, не мог произнести ни слова.

— Обещайте это мне, — мягко, но настойчиво начала она опять. — Заставляя меня ждать вашего ответа, вы причиняете мне страдания хуже всякой агонии. Если любите меня, обещайте.

Всё моё существо возмущалось против этого. Нет, не должно этого быть.

— Но, Марион, — заговорил я, когда дар речи вернулся ко мне, — прежде всего я должен знать, прежде всего вы должны рассказать мне всё. Может быть, есть ещё выход.

— Увы, нет. Но я расскажу вам всё, только обещайте. Если любите меня, освободите меня от этих мук. Сжальтесь и обещайте.

Она ещё сильнее охватила меня. Невозможно было сопротивляться её умоляющему голосу.

Мысли мои носились в беспорядке. Я был опять на свободе, и, конечно, я, дон Хаим де Хорквера, воспитанный то-ледским инквизитором, окажусь ещё достойным соперником для барона ван Гульста и добрых граждан города Гуды, и не опускаясь до лжи. Они выпустили тигра из клетки. Тем хуже для них.

— Прежде всего расскажите мне всё, Марион, и если выхода действительно нет, как вы говорите, то я согласен на вашу просьбу.

Она перевела дыхание.

— Благодарю вас. Теперь мне легче, — промолвила она, поднимаясь с колен.

Вдруг она покачнулась и вытянула руки, ища опоры. Все её силы ушли в эту страстную мольбу: слишком велико было это напряжение. Я привлёк её к себе, чтобы она могла оправиться.

Через минуту она уже опомнилась.

— Нет! Я не должна этого делать, — воскликнула она, освободившись из моих объятий.

Я стиснул зубы. Дорого поплатятся за это ван Гульст и другие.

— Я всё расскажу вам, но вкратце: времени у нас немного.

Она говорила быстро, не переведя дух.

— До восхода солнца вы должны решиться. Выхода нет. Ибо меня сторожат так же, как и вас. Со вчерашнего дня ван Гульст и его люди неотступно следят за мной. Но мне всё-таки удалось послать мою служанку к Марте ван Гирт и в предместье города предупредить, чтобы все вооружались и шли выручать вас. Ибо если многие ненавидят вас, то многие и обожают вас — таких гораздо больше, чем вы знаете. У одного ван Гирта до пятидесяти служащих, которые гораздо больше любят его дочь, чем его самого. Я думаю, что все они явятся. Но, увы! Вам придётся раньше решиться. Я была в вашей комнате и читала то, что написано в книге с серебряными застёжками.

— Мой дневник, — тихо сказал я.

— Да, я искала доказательств вашей невинности и нашла вот что. Застёжки книги были заперты, но инструменты, которыми вскрыли ваш письменный стол, ещё лежали здесь же. Замок, очевидно, подался сразу. Все ваши вещи были перерыты, но не такой любящей рукой. Я надеюсь, вы простите меня. Я начала с конца, переворачивая чистые страницы, пока не дошла до последних записанных вами слов. Я прочла их с жадностью, ибо они как раз отвечали моим мыслям! Подумать только! Вам предлагали целое королевство — ивы отказались! — вскричала она с сияющими глазами. — Потом, — продолжала она, опустив глаза и краснея, — мною овладело непреодолимое искушение. Я не верила, что вы любите меня… А что если так? Не сильно было это сомнение, но раз оно закралось в мою душу, я потеряла над собой всякую власть. Ведь если я переверну ещё одну страницу, я узнаю всё. И я перевернула и узнала. Простите меня.

— Марион, я благодарю вас за это. Теперь между нами нет никаких сомнений.

— Нет, их нет. Когда я показала ван Гульсту вашу последнюю запись, он холодно произнёс: „Это ещё не доказательство. Намерения графа могли перемениться“. Ваш ответ куда-то исчез, и я уверена, что он в руках ван Гульста: он обещал очистить вас от всяких подозрений. Без вашего ответа он не мог бы этого сделать. Он очень сожалеет, что напрасно заподозрил вас, — так, по крайней мере, он говорит. Но теперь речь идёт уже о его собственной жизни, и он не хочет снять с вас подозрения до тех пор, пока вы не дадите слова не мстить за всё, что случилось, а я не соглашусь исполнить его желание. У нас было бурное объяснение, ибо я тоже поставила свои условия, и он знает, что живой я ему не дамся. А ваша честь останется незапятнанной в ваших собственных глазах и в глазах всего света. Если ваша гордость будет иногда страдать, то вспомните, что кое-чем вы обязаны вашей стране и немножко мне.

Голос её опять зазвучал тихо, и опять невозможно было противиться ей.

— Теперь я вам всё сказала. Вы видите, что выхода нет. Его люди стоят за этими дверями.