Поль Бертрам – Пятая труба; Тень власти (страница 112)
— Если я не решался нанести вам визит раньше, сударыня, то потому, что меня удерживало сознание своей неуместности здесь. Что же касается де Бреголль, то мы с ней давно знакомы, и я уверен, что она извинит мою назойливость.
Фру Терборг неглупа. В тех случаях, когда она хочет казаться простоватой, она просто прикидывается таковой.
— Не следует думать, — возразила она с улыбкой, — что вы провели меня, напустив на себя такую скромность. Я знаю, что на нашего брата вы смотрите, как на пыль ваших сапог, разумеется, за исключением Марион, которая наполовину француженка, наполовину испанка и только что явилась к нам от двора короля Генриха.
— Вы несправедливы ко мне, сударыня. Я сужу о людях по тому, что они собой представляют, а не по их внешности и обстановке. Я был в Гаарлеме и вынес оттуда истинное уважение к его гражданам, которые без всякого колебания жертвовали на общее дело и своё состояние, и свою жизнь. Если жители Гуды сделают то же самое, когда придёт их час, они также получат право на моё уважение.
Незадолго до праздников в совете опять были жаркие дебаты по поводу субсидий принцу, который хотел помочь городу Зирикзе. Пропорциональная часть, принятая на себя городом, была очень невелика, а добровольные пожертвования, за исключением пожертвования госпожи Терборг, были ещё меньше.
Я не упомянул об этом в моём дневнике, потому что подобные вещи случаются постоянно. Я имею власть до некоторой степени над их жизнью, но не над их кошельком, который они умеют хорошо прятать. Но как мне противно видеть, что всё идёт не так, как следовало бы, только потому, что они не хотят расстаться со своими деньгами. Я знаю, что в этой стране совершается немало преступлений из-за денег, и притом не руками голландцев. Но если грабит испанец, то он грабит для того, чтобы тратить, а не для того, чтобы копить деньги, пока они не станут непригодны ни для него, ни для его ближних.
— Кроме того, — продолжал я. — я не могу бывать в гостях так часто, как бы мне хотелось, из боязни, что мои манеры, в которых, может быть, осталось ещё кое-что испанское, могут многим показаться неприятными. Вас я прошу простить мои промахи.
— Это значит, что мы люди ничтожные и что наши манеры плохи. Понимаю. Но я не буду вступать в словопрения с вами, ибо в конце концов вы всегда одержите верх. Вы заставляете другого казаться грубым, хотя смысл ваших слов, которые вы говорите с таким достоинством, в сущности, ещё грубее. Поэтому я умоляю о пощаде. Сегодня день Нового года, и мы хотели бы услышать поздравления, с которыми вы, вероятно, и пришли к нам.
— Я только ждал позволения принести вам эти поздравления, — отвечал я, невольно улыбаясь.
— Опять наши дурные манеры! — воскликнула она. — Действительно, скоро придётся учиться хорошим. Не возьмётесь ли выучить меня?
Я высказал обеим пожелания всего наилучшего, причём, обращаясь к донне Марион, старался вложить в мой тон теплоту, которую не решался придать своим словам. Но она отвечала мне холодно и церемонно, словно чужому.
— Ух, какой вы церемонный народ, — воскликнула фру Терборг, с нетерпением прислушиваясь к нашему разговору. — Это хорошо, когда целуют руку по-испански, но, по-моему, по-голландски это следует делать не с такой холодностью.
Если б я захотел поцеловать руку донны Марион, то мне, конечно, следовало сначала поцеловать руку фру Терборг. Этой жертвы нельзя было избежать.
— А может быть, он уже поцеловал твою руку, Марион? — продолжала она. — Не правда ли?
Эта дама становилась назойливой. Сбитая с толку манерами донны Марион и моими, она, очевидно, хотела во что бы то ни стало выяснить себе, в каких мы отношениях между собой. Но лицо донны Марион было непроницаемо: на её щеках не появилось даже лёгкого румянца. Она хотела что-то возразить, но я предупредил её и сказал:
— При дворе императора меня учили, что дамам следует целовать ручку именно так. Прошу извинить меня, если меня обучили не совсем правильно. Фру Терборг сделала гримасу:
— Вы жестоки. Но идёмте лучше обедать. Быть может, это настроит вас более благосклонно. Не бойтесь, — прибавила она, заметив, что я собираюсь отклонить её предложение, — барон Гульст и проповедник Иордане сегодня не будут. Я не пригласила их, надеясь увидеть вас у себя.
— Очень сожалею, что они не были приглашены из-за меня. Я вовсе не боюсь их, — холодно отвечал я.
Фру Терборг залилась смехом:
— О, конечно, вы не боитесь их. Но они-то боятся вас. А сегодня, по случаю Нового года, у меня хороший обед. И было бы жаль, если бы он им не понравился.
Иногда нельзя удержаться от улыбки, слушая фру Терборг.
— Мне пришлось бы запереться у себя дома и жить отшельником, сударыня, если бы я убедился, что моё присутствие лишает аппетита добрых граждан города Гуды, которым, к счастью или к несчастью, я назначен управлять.
— Ну, это была бы небольшая беда. Граждане Гуды от этого только немного похудели бы. Настоящий голландец может переносить лёгкое горе, лёгкую ревность и лёгкий страх, не теряя в собственном весе. Меня вы смело можете пригласить на обед. Мы обе не испытываем перед вами страха, по крайней мере такого, который отбил бы у нас аппетит. Не так ли, Марион?
— Конечно, — отвечала Марион более мягко, чем говорила до сих пор. — А если кто-нибудь и боится, то, несомненно, не без причин.
— Какова вера в вашу справедливость! — воскликнула хозяйка.
— Постараюсь оправдать её, — отвечал я.
Не помню, какой был обед. Как уже возвестила фру Терборг, он был хорош: она гордилась тем, что у неё лучший стол во всей Гуде. Но я никогда не придавал особенной цены таким вечерам.
Как бы то ни было, это был один из приятнейших вечеров, который я когда-либо провёл в доме госпожи Терборг.
Она сидела во главе стола, я занял место справа от неё, донна Марион слева, против меня. По мере того как продвигался обед, хозяйка становилась всё более развязной и шумливой, и я с удовольствием бросал взгляды на прекрасное спокойное лицо донны Марион, на котором так редко появлялась улыбка. Но раза два мы не могли удержаться от смеха, слушая выпады фру Терборг. В случае надобности она могла быть очень остроумной, хотя, как я уже заметил выше, её речи и не годились бы для двора.
Однако, как в первый вечер, который я провёл в этом доме, так и теперь, среди цветов и канделябров, я не забывал о тёмном кресте на бергенском кладбище.
Сегодня отличный, ясный день, каких у нас уже давно не было. Я вышел за стены города, чтобы насладиться блеском солнца: как все, прибывшие сюда с юга, я жаждал света и тепла.
К западу от города тянется небольшой лесок. Когда я проходил через него, солнечные лучи золотили стволы, снежные ветви сверкали, как будто усыпанные бриллиантами. Сияло ярко-голубое небо. Было тихо, слышно похрустывание снега под ногами. Мне казалось, что я в сказочном лесу, полном света, мира и тишины. Но, увы! Лесок был невелик. Золотистые стволы стали редеть, и я опять вышел в человеческий мир.
Передо мной тянулась большая дорога. У опушки леса стоял маленький домик, у дверей которого сидела женщина и тихо плакала. Она, казалось, скорбела о том, что её жилище не в лесу, среди его блеска и тишины, а вне его, где была борьба и беспокойство и где вдали виднелись тёмные городские башни.
Ей было лет сорок, но время и горе уже оставили следы на её лице. Оно было худо и бледно, но сохраняло приятное выражение, когда она сквозь слёзы смотрела на расстилавшийся перед ней залитый солнцем вид.
Одежда её была наполовину городская, наполовину крестьянская. Домик её имел довольно жалкий вид. Но в ней самой было что-то такое, что казалось ценнее всей его обстановки.
Я подошёл к ней и мягко спросил:
— Позвольте спросить вас, о чём вы плачете в такой чудный солнечный день? Скажите мне, может быть, я могу вам помочь?
Невелика была моя власть, и, конечно, я не мог бы запретить всякому плакать, если б даже и хотел.
— Благодарю вас, сударь, но вы не можете мне помочь. Я не богата, но всё необходимое у меня есть. Благодарю вас за внимание.
— Я не о деньгах одних говорил. Может быть, я могу помочь вам в том, в чём вы нуждаетесь больше, чем в деньгах.
— Никто, даже Господь Бог не может избавить меня от моего горя, по крайней мере, в этой жизни. Но я не ропщу на Бога, ибо Он в конце концов послал мир душе моей. Но иногда я вспоминаю о прошлом и теряю спокойствие. А второе моё горе — это горе моего ребёнка. И, может быть, его-то и следует считать самым большим. Но и тут вы не можете помочь мне.
— Кто знает. Я простой человек, и невелика моя власть, но, может быть, она окажется достаточной, чтобы помочь вам.
Она посмотрела на меня с изумлением:
— Вы говорите довольно самоуверенно. Но вы, кажется, приезжий? Я что-то не видала вас в Гуде. Впрочем, за последние годы я редко бывала там.
— Я приехал сюда не так давно, и многие считают меня нездешним.
— Как же вы берётесь помочь мне? Ван Гирт не станет слушать приезжих. Он жестокий человек и не обращает внимания ни на кого, кроме, впрочем, губернатора, которого они все боятся, как самого чёрта.
— Я отлично знаю губернатора и имею на него некоторое влияние. Может быть, это и хорошо, что его так боятся. Скажите мне, не может ли он что-нибудь сделать для вас?