Пол Андерсон – Убийства, в которые я влюблен (страница 29)
Толкнув вертушку, я прошел, проверил язычок замка и открыл стеклянную дверь. Я завел часы на семь часов вперед, вынул ключ, закрыл стеклянную дверь и захлопнул дверь хранилища. Я только успел повернуть ручку, поставив язычок замка на место, как появился Бэрк с чашкой воды.
Он выглядел несколько удивленным, что хранилище уже заперто, но ничего не сказал. Я взял воду, принял таблетку и швырнул пустую чашку в стоявшую рядом мусорную корзину.
В регистрационном журнале хранилища я записал, что замок поставлен на шестьдесят четыре с четвертью часа. Подписался инициалами, и Бэрк ниже поставил свои.
— Приятного вечера, — вежливо сказал я. — До понедельника.
Когда я вернулся в полночь, на улице никого не было. С чемоданом в руке я прошел по аллее за банком и вошел через запасной вход.
Через пятнадцать минут я вышел с чемоданом, который теперь был набит пятидолларовыми и более крупными банкнотами. Я не задерживался и не пересчитывал их, но оценил, что сумма составляла более двухсот тысяч долларов.
Когда я вернулся в отель, я оставил распоряжение, чтобы меня разбудили в полпятого утра, и попросил, чтобы было такси, готовое отвезти меня в аэропорт в пятнадцать минут шестого.
Чтобы пересчитать все деньги, мне пришлось просидеть почти до часу ночи. Получилось чуть больше двухсот тысяч долларов. Только я закрыл чемодан, как раздался стук в дверь. Бросив чемодан в стенной шкаф, я подошел и открыл ее. Там стояли двое незнакомых мужчин.
— Мистер Арнолд Стронг? — спросил высокий.
— Да, — ответил я.
Показав бляху, он прошел в комнату, его более приземистый компаньон следовал за ним.
— В чем дело? — спросил я.
— Почему вы решили, что у вас это пройдет, мистер Стронг? — спросил высокий. — Чтобы обнаружить первую недостачу, потребовалось бы некоторое время, поскольку вы очень хитро это провернули. Главный бухгалтер даже сказал, что она могла бы не вскрыться в течение нескольких месяцев, если бы эта последняя недостача не заставила его начать копаться. Вы должны бы знать, что обнаружение вторых ста тысяч, которые вы вынесли, — вопрос нескольких дней, даже с этим поддельным обязательством, которое вы подложили в картотеку. Почему вы не подались на юг?
Пока я взирал на него в немом изумлении, до меня дошло, что я был не единственным, кто присвоил деньги Национального банка Фостер. Неудивительно, что Арнолд не был в восторге от перевода. Раз он покрывал стотысячную недостачу в банке, значит, его визит в клуб «Тридцати три» в ту ночь, когда я его видел, не был первым.
Потом я сообразил, что имеет в виду полицейский. Арнолд унес вторые сто тысяч наличными. Я вспомнил о портфеле, с которым я его видел выходящим из банка, а потом лежавшим пустым на кровати.
Он и не собирался на рыбалку… Он планировал поехать в аэропорт, бросить машину и улизнуть из страны.
Почему я не обыскал его багаж?! Я вышвырнул сто тысяч в реку! Безжизненным голосом я проговорил:
— В действительности я не Арнолд Стронг. Я его зять. Мелвин Холл.
— Да? — спросил высокий мужчина, вынимая наручники. — Где же тогда Стронг?
Это придется долго объяснять, подумал я, в то время как полицейские защелкивали наручники.
Джо Горес
Прощай, Папси
Я сошел с междугородного автобуса и стоял, глубоко вдыхая морозный воздух Миннесоты. Накануне я добрался из Спрингфилда, штат Иллинойс, до Чикаго, и вот теперь я оказался здесь. Я перехватил свое отражение, мелькнувшее в окне автобусной станции, — высокий, грубый мужчина в плохо сидящем пальто. Увидел я и другое отражение, мелькнувшее в окне автобусной станции, от которого кровь застыла в моих жилах: полицейский в форме. Знают ли они, что в сгоревшей машине вместо меня был другой?
Полицейский отвернулся, потирая руки в перчатках, и я снова вздохнул свободно. Я поспешил к стоянке такси. Там стояли только две машины; когда я подошел, водитель первой из них опустил стекло.
— Вы знаете дом Миллера к северу от города? — спросил я.
Таксист оглядел меня:
— Знаю. Пять долларов. Плата вперед.
Я заплатил ему из тех денег, которые отнял у пьяного в Чикаго, сел и откинулся на заднем сиденье. Когда он развернул машину на покрытой льдом улице, у меня разжались кулаки. Если бы я позволил этому клоуну провести меня, то вполне бы заслужил возвращения в тюрьму.
— Я слышал, старик Миллер серьезно болен. — Он полуобернулся, чтобы краем глаза взглянуть на меня. — У вас к нему дело?
— Да. Мое дело.
На этом беседа закончилась. Меня встревожило, что Папси настолько болен, что этот клоун знает об этом; но, может быть, это объяснялось тем, что мой брат Род был вице-президентом банка.
К западу от города было много новых сооружений и автострада со сложными эстакадами, соединяющими ее со старым шоссе. Через милю после нового участка дороги простирались двести акров холмистой, покрытой лесами местности, которую я так хорошо знал.
После побега из федеральной тюрьмы в Терс-Хот, штат Индиана, два дня назад я такими же лесами прорывался сквозь кордон. Я выбрался из тюрьмы в грузовике, ехавшем на запад через Иллинойс, в бочке с помоями, предназначенными для свиней тюремной фермы. Я хорошо ориентируюсь на открытом пространстве, так что к рассвету я был на сеновале около города Парис, штат Иллинойс, примерно, в двадцати милях от тюрьмы. Когда что-то очень нужно, сумеешь это сделать.
Таксист в сомнении остановился перед въездом на частную дорогу.
— Послушай, друг. Здесь, я вижу, снег счистили, но выглядит она уж очень обледенелой. Если я попытаюсь проехать и свалюсь в кювет…
— Я дойду пешком.
Я подождал у дороги, пока он уедет, затем, преследуемый северным ветром, двинулся вверх по холму и вошел в голый, без листьев лес. Кедры, которые Папси и я посадили для защиты от ветров, были выше и гуще. Тропинки, проложенные кроликами, тянулись вдоль жесткого, как колючая проволока, заграждения из кустов дикой малины, глубоко врезаясь в снег. На вершине холма под дубами стоял старый двухэтажный дом, но я сначала пошел к псарне. Там был глубокий нетронутый снег. Нет больше английских гончих. Как нет и толченого зерна в кормушках для птиц у кухонного окна. Я позвонил.
Дверь открыла моя невестка, Эдуина, жена Рода. Ей было тридцать два, она была моложе меня на три года.
— Боже мой! Крис! — Она сжала губы. — Мы не…
— Мама написала, что старик болен.
Она действительно написала: «Твой отец очень болен. Хотя тебя, конечно, никогда не волновало, живы мы или нет…»
И тогда Эдуина решила, что мой тон дает ей право продемонстрировать свою добропорядочность:
— Я удивляюсь, что у тебя хватило нахальства явиться сюда, даже если тебя и отпустили под честное слово или еще как-то.
— Стало быть, обо мне пока никто не справлялся.
— Если ты опять собираешься втаптывать в грязь имя семьи…
Я прошел мимо нее в холл.
— Что со стариком? — Я называл его «Папси» только про себя.
— Он умирает, вот что с ним.
Она произнесла это с каким-то злобным удовольствием. Ответ потряс меня, но я лишь произнес нечто нечленораздельное и прошел в гостиную. С верхней площадки лестницы крикнула моя старуха:
— Эдди! Кто это?
— Просто… торговец, мама. Он подождет, пока уйдет доктор.
Доктор. Как будто какой-то проклятый костолом был единственным в мире целителем. Когда тот спустился вниз, Эдуина попыталась быстро проводить его, прежде чем я его увижу, но я поймал его руку, когда он просовывал ее в рукав пальто.
— Хочу задержать вас на минуту, док. Насчет старика Миллера.
Он был около шести футов, на пару дюймов ниже меня, но фунтов на сорок тяжелее. Он высвободил руку.
— Послушай, парень…
Я схватил его за лацканы и встряхнул так, что одна пуговица отскочила и очки съехали на нос. Его лицо налилось краской.
— Старый друг семьи, док. — Я показал большим пальцем наверх. — В чем там дело?
Это было идиотизмом, полным идиотизмом, конечно, расспрашивать его; в любую секунду полицейские могли догадаться, что фермер в сгоревшей машине был все-таки не я; я влил достаточно бензина, прежде чем чиркнуть спичкой, так что они смогли бы снять отпечатки только с ботинка, который я подбросил; но они установят его личность по форме зубов, как только обнаружится, что он пропал. А установив это, они придут сюда, чтобы задать вопросы, и тогда этот брюзга сообразит, кто я такой. Но я хотел знать, действительно ли Папси был так плох, как сказала Эдуина, а терпением я никогда не отличался.
Костолом одернул пиджак, пытаясь восстановить достоинство.
— Он… судья Миллер очень слаб, слишком слаб, чтобы двигаться. Вероятно, он не доживет до конца недели. — Он всматривался в меня, пытаясь увидеть на лице огорчение, но ничто так не учит скрывать свои чувства, как федеральная тюрьма. Разочарованный, он продолжал:
— Легкие. Я взялся за это слишком поздно, конечно. Он быстро сдает.
Я опять указал ему большим пальцем:
— Вы знаете, как выйти.
Эдуина стояла на верхней площадке лестницы, на ее лице снова появилось выражение воплощенной добродетели. Похоже, это семейная черта, даже у тех, кто вошел в нее не так давно. Только Папси и я были лишены этого.
— Твой отец очень болен. Я запрещаю тебе…
— Прибереги это для Рода, с ним это может пройти.