Пол Андерсон – Сказочная фантастика. Книга вторая (страница 100)
— Где моя сестра? — рявкнул он.
— А, сестра... У нее все хорошо, Тауно. Никто не причинит ей вреда. Никто не посмеет. — Ингеборг отвела его подальше от двери. — Иди, бедняжка, садись, поешь супа и успокойся.
— Сперва ее лишили всего, что было ее жизнью...
Тауно пришлось остановиться и откашляться. Ингеборг воспользовалась паузой.
— Христиане не позволили бы ей жить среди них не крещеной. Ты не можешь их винить, Тауно, даже священников. За всем этим стоит более высокая сила. — Она пожала плечами и привычно улыбнулась уголками рта. — Ценой своего прошлого, ценой старости, уродства и смерти меньше, чем через сто лет, она приобрела вечную жизнь в раю. Ты можешь прожить гораздо дольше, но когда тебя настигнет смерть, твоя жизнь угаснет навсегда, как пламя сгоревшей свечи. Я же переживу свое тело — только, наверно, в аду. Так кто из нас троих самый счастливый?
Немного успокоившись, но все еще мрачный, Тауно прислонил трезубец к стене и сел на лежанку. Под ним зашуршал соломенный тюфяк. Горящий торф выбрасывал желтые и голубые огоньки, и дым его мог показаться приятным, не будь он так густ. В углах и под крышей затаились тени, бесформенные сгустки мрака плясали на бревенчатых стенах. Тауно, даже обнаженного, не беспокоили холод и сырость, но Ингеборг дрожала, стоя у двери.
Он взглянул на нее сквозь полумрак и дым.
— Я мало что знаю, — сказал он. — В деревушке есть парень, из которого надеются сделать священника. Так он сказал моей сестре Эйджан, повстречавшись с нею. — Он усмехнулся. — Она мне еще говорила, что с ним оказалось не так уж плохо заниматься любовью, жаль только, что от свежего воздуха он все время чихал. Так вот, — серьезно продолжил он, — если мир плывет именно так, нам остается лишь согласиться и не мешать ему. Однако... вчера вечером мы с Кеннином отправились на поиски Ирии — хотели убедиться, что с ней хорошо обращаются. Тьфу, сколько же грязи и дерьма на тех болотах, что вы зовете улицами! Мы обошли эти улицы, подходили к каждому дому, даже к церкви и кладбищу. Видишь ли, вот уже несколько дней, как мы не можем ее отыскать. А мы способны найти ее внутри чего угодно, будь то хижина или гроб. Наша маленькая Ирия теперь, может быть, и смертна, но тело ее до сих пор наполовину отцовское, и в тот последний вечер на берегу от нее по-прежнему пахло, как от освещенных солнцем волн. — Он стукнул кулаком по колену. — Кеннии и Эйджан разъярились и собрались выйти на берег прямо днем и острием гарпуна вырвать из людей правду. Я сказал им, что они рискуют умереть, а как может мертвый помочь Ирии? Но мне было очень трудно дожидаться заката, Ингеборг!
Она села рядом с ним, обняв одной рукой за талию, а другую положив на бедро, и прижалась щекой к его плечу.
— Знаю, — тихо произнесла она.
Тауно продолжал хмуриться.
— Ну? Так что же произошло?
— Понимаешь, ректор забрал ее с собой в город Виборг... Подожди! Никто не хотел навредить ей. Да и как они посмеют причинить вред сосуду Небесной Милости? — рассудительно произнесла Ингеборг и тут же презрительно усмехнулась. — Ты пришел в нужный дом, Тауно. Ректор привез с собой молодого писца, он побывал у меня, и я его спросила, как они собираются кормить наше чудо. Мы в Элсе не скряги, сказала я ему, но и не богачи, и теперь, когда ей уже не суждено рассказывать байки о подводной жизни, кто захочет взять к себе девочку? Ведь ее придется всему учить заново, как новорожденного младенца, да еще копить для приемной дочери приданое. Да, конечно, у нее есть какой-то выбор: стать нищенкой выйти замуж за моряка или жить, как я, — но разве это правильно для такого чуда? Нет, сказал писец, все будет иначе. Они заберут ее с собой и отдадут в монастырь Асмилды в Виборге.
— Что это такое?
Ингеборг объяснила, как смогла, и под конец добавила:
— Там Маргарет дадут новый кров и будут учить. Когда подойдет срок, она примет обет и станет жить в чистоте. Ее, конечно, начнут почитать — и так до самой смерти, которая наверняка будет иметь запах святости. Или ты не веришь, что труп святой не будет вонять, как твой или мой?
— Но это ужасно! — воскликнул ошеломленный Тауно.
— Неужто? Многие сочли бы такую судьбу необыкновенной удачей.
Он пристально посмотрел ей в глаза.
— А ты?
— Я... нет.
— Прожить взаперти до конца своих дней среди унылых стен, остриженной, в грубых одеждах, скудно питаясь, бормоча под нос о Боге и навсегда отвергнув то, что Бог же вложил в ее тело... никогда не знать любви, детей, дома и семьи, не смея даже побродить под цветущими весной яблонями...
— Таков путь к вечному блаженству, Тауно.
— Гм. Я предпочту лучше блаженство сейчас, а мрак потом. Да и ты тоже, в сердце своем — разве не так? — что бы ты там ни говорила об отвращении к смертному одру. На мой взгляд, ваш христианский рай — весьма жалкое и унылое место.
— Маргарет может думать иначе.
— Мар... А Ирия? — Он задумался, подперев кулаком подбородок, сжав губы и тяжело вдыхая задымленный воздух. — Что ж, — сказал он наконец, — ежели она этого на самом деле хочет, быть по сему. Но как нам об этом узнать? И как узнать ей? Разве позволят ей вообразить, что есть нечто реальное и правильное вне стен этого унылого мна... монастыря? Я не позволю обманывать мою сестру, Ингеборг!
— Вы послали ее на берег, так как не желали, чтобы ее съели угри. Разве у вас теперь есть выбор?
— Неужели никакого?
Отчаяние всегда такого сильного Тауно пронзило и ее, словно лезвие ножа.
— Милый мой, милый... — Она прижала его к себе, но вместо слез в ней пробудилась старая рыбацкая практичность. — Есть среди людей нечто, отворяющее любые ворота. Кроме Небесных, — добавила она. — Деньги.
С его губ сорвалось слово на языке подводных жителей.
— Говори, — сказал он по-датски и стиснул ее руку шершавыми пальцами.
— Говоря проще: золото, — сказала Ингеборг, не пытаясь высвободить руку. — Или то, что можно обменять на золото, хотя лучше всего сам металл. Понимаешь, будь она богата, она могла бы жить, где пожелает; если денег достаточно — хоть при королевском дворце или в какой-нибудь чужой стране, побогаче Дании. У нее была бы земля, полные кладовые, она правила бы слугами, воинами. Смогла бы выбрать себе жениха... И тогда, если она решит все оставить и вернуться к монашкам, то уж выбор будет свободным.
— У моего отца было золото! Мы можем отыскать его среди руин!
— Сколько?
Они говорили долго. Морскому народу не приходило в голову высоко ценить то, что было для них всего лишь слишком мягким и непрактичным металлом, пусть даже красивым и нержавеющим.
Наконец Ингеборг покачала головой.
— Боюсь, слишком мало, — вздохнула она. — Просто для жизни достаточно, но тут другой случай. В руки монастыря Асмилды и собора в Виборге попало живое чудо, и оно привлечет отовсюду множество паломников. Церковь — ее законный опекун, и она не позволит девочке уйти в мирскую семью всего за несколько кубков и блюд.
— Сколько же тогда надо?
— Огромную сумму. Тысячи марок. Понимаешь, кого-то надо подкупить. Тех, кого не одолеть взяткой, придется завоевывать большими дарами для Церкви. А после всего у Маргарет должно остаться достаточно для жизни богатой молодой госпожи... Тысячи марок.
—
— Я... я... Да откуда мне знать, рыбацкой сироте, никогда не державшей в руках больше одной марки сразу? Полная лодка? Да, наверно, полной лодки хватит.
— Целая лодка! — Тауно откинулся на лежанку и уставился в потолок. — А у нас нет даже самой лодки.
Ингеборг печально улыбнулась и погладила пальцами его руку.
— Ни один мужчина не выигрывает каждую игру, —пробормотала она, - и не каждый водяной. Ты сделал то, что смог. Пусть твоя сестра проживет свой век, мучая свое тело, а потом душа ее пребудет в вечном блаженстве. Она будет помнить нас, когда ты станешь прахом, а я — гореть в аду.
Тауно потряс головой и прищурился.
— Нет... в ней течет та же кровь, что и во мне... и кровь эта не стремится к покою... Она застенчива и нежна, но рождена для свободы, для бескрайних морей всего мира... Если святость угаснет в ней от жизни среди старух с волосатыми подбородками, сможет ли она попасть на Небеса?
— Не знаю, не знаю.
— Хотя бы свобода выбора. И покупается она полной лодкой золота. Жизнь Ирии стоит всего пару жалких тонн.
— Тонн! Я просто не подумала... Конечно, гораздо меньше. Вполне достаточно будет пары сотен фунтов. — Тревога коснулась Ингеборг. — Думаешь, ты отыщешь так много?
— Гм-м... подожди. Подожди. Мне надо вспомнить... — Тауно резко сел. — Да! Знаю! — воскликнул он.
— Где? И как?
Он тут же начал строить, планы, полный ртутной живости, как все морские люди.
— Давным-давно на острове, к северу от этих вод, стоял город людей Аверорн, — начал он негромко, уставившись в тень. Голос его слегка дрожал. — Он был велик и обилен золотом. Богом его был спрут. Ему приносили пышные жертвы — сокровища, вовсе ему не нужные, но вместе с ними и коров, лошадей, девственниц и пойманных преступников: все это спрут съедал. Ему нужно было не так много — тушу кита время от времени, или корабль, чтобы сожрать моряков. А за столетия жрецы научились сигналами давать ему знать, какие из зашедших в гавань судов не нужны Аверорну... И вот спрут сделался вял и ленив и перестал показываться — целые поколения людей не видели его. Да в нем и не возникало больше нужды, потому что далеко вокруг стало известно, что нападение на Аверорн приносит несчастье. Постепенно сами островитяне начали сомневаться: не миф ли этот спрут, существует ли на самом деле? Тем временем на юге вознесся новый народ. Его торговцы отправились на север, и не только с товарами: у них были и новые боги, не требующие драгоценных жертв. Жителям Аверорна эти боги пришлись по нраву, и храм спрута был заброшен, огонь в нем погас, жрецы умерли, и никто не сменил их. Наконец король города повелел, чтобы люди прекратили выполнять древние обряды... Прошел год, и разъяренный от голода спрут поднялся со дна морского и потопил все корабли в гавани. Щупальца его протянулись к берегу, сокрушая башни и собирая богатую добычу. А затем накатили на берег огромные волны, поглотили остров, увлекли его на дно моря, и теперь о нем помнит лишь морской народ.