Пол Андерсон – Робинзоны Вселенной (страница 64)

Авери хорошо помнил, как предыдущей ночью — когда это было? год назад или два? — Том ушел от ответа на вопрос о содержимом своего сундука. Теперь его тайна предстала всеобщему обозрению. И Авери понял причину проявленной Томом скрытности. На песке пестро и нелепо валялись измятые и порванные останки мира фантазий Тома — дюжины открыток, фотографий и цветных картинок одетых, обнаженных и полуобнаженных красоток. Часть явно вырезана из журналов, некоторые, наиболее откровенные, могли быть получены не иначе, как по «частной подписке». Они лежали перед Авери веселые, смущенные, манящие к себе, намекающие и демонстрирующие. Всякими Было даже несколько фотографий скучающих, похоже, пар, занимающихся сексом в самых разнообразных, порой абсолютно невозможных, позах.

В этом месте и в это время эти картинки даже не казались порнографией, а просто жестокой и трагической иллюзией. Бедняга Том! Вот они — символы его одиночества, его личного ада, его отчаяния.

Прежде всего, не успев даже ни о чем подумать, Авери хотелось собрать эти жалкие остатки открыток и картинок. Собрать и спрятать обратно в сундук Тома, словно их никто и не трогал. Это неприлично — вытаскивать на свет божий и тем самым насмехаться над человеческими слабостями.

Авери собрал фотографии, понимая, что скрыть случившееся все равно не удастся. Но в конце концов, какое это сейчас имеет значение? Если судить по царящему в лагере разгрому, то Том, скорее всего, мертв. Барбара и Мэри, наверно, тоже погибли. Так чего же он, Авери, тратит драгоценное время невесть на что, вместо того, чтобы позаботиться о своей собственной безопасности? И однако, Авери упорно продолжал собирать уцелевшие остатки порнографической коллекции Тома.

Он так углубился в свое занятие, что даже не услышал, как вернулись Барбара и Мэри. Они обнаружили его стоящим на коленях посреди разоренного лагеря, подбирающим грязные двухмерные обрывки рассеянного мира грез.

Мэри засмеялась. И в ее смехе слышалась истерика.

— Заткнись! — грубо оборвал ее Авери. — Здесь нет ничего смешного. Мое чувство юмора давным–давно атрофировалось.

Он встал, окинул девушек взглядом. Их одежда была порвана, руки исцарапаны. У Мэри из пореза над глазом сочилась кровь.

— Чем, черт возьми, вы занимались? Отбивали атаку жаждущих секса индейцев?

Он вовсе не собирался говорить ничего подобного. Он был так неимоверно рад видеть их живыми и, в общем–то, невредимыми, что готов был плясать от радости. Внезапно, непонятно почему, но перед ним стояли не просто Мэри и Барбара. Они принадлежали ему, они стали частью его семьи. Они были его женами, сестрами, матерями, возлюбленными… кем угодно, главное — близкими людьми. Он знал, что любит их всем сердцем. Он понимал это, ибо знал, как он за них боялся.

— Извини, что мы помешали твоему развлечению, — холодно ответила Барбара и швырнула разряженный револьвер на траву перед одной из палаток. — Один из этих маленьких носорогоподобных загнал нас с Мэри на дерево. А потом умная тварь попыталась его свалить, — она содрогнулась. — Черт, его не так–то просто убить! Я вколачивала ему в голову пули одну за другой… Но если бы мы только знали, что ты занят столь важными исследованиями, то несомненно, с достоинством принесли бы себя в жертву. Только бы тебя не отвлекать.

Авери улыбнулся.

— Извините… В самом деле, извините… Я так рад вас видеть, что сейчас расплачусь.

— И вместо того… — Барбара демонстративно рассматривала разбросанные по земле фотографии.

— Не мои, — коротко сказал Авери, непонятно почему ощущая себя предателем. — Я услышал выстрелы… бежал слишком долго и слишком быстро, упал, притащился сюда и обнаружил полный разгром в нашем маленьком уютном доме. Я думал… Черт! Я не знал, что и подумать.

— Если они не твои, — начала Мэри, — значит, они…

— Выбор не богатый, правда? — взорвался Авери. — И это все, что вас беспокоит? Вы чуть не погибли, наш лагерь почти стерт с лица земли. Одному Богу ведомо, где сейчас Том… А вами нежные души шокированы жалкими полуодетыми красотками! Где ваше чувство меры?

— Оно умерло вместе с носорогоподобным, — с внезапной яростью ответила Мэри. — Но раз эти произведения искусства кажутся тебе настолько ценными, то нам, вероятно, следует тебе помочь.

Она наклонилась и тоже стала собирать фотографии.

— Я надеялся убрать их обратно в сундук до возвращения Тома, — вяло пояснил Авери. — Это самое лучшее… Но ты, Мэри, можешь уже не беспокоиться. Вон он идет по берегу. Он тоже, наверно, услышал выстрелы.

Авери заметил Тома, когда тот был уже в нескольких сотнях ярдов от лагеря. У него на плечах лежала туша какого–то животного, напоминавшего миниатюрного оленя. Он шел упруго и энергично, как человек, весьма довольный собой. Подойдя ярдов на пятьдесят, Том разглядел, что случилось с лагерем и перешел на бег. А потом он увидел замерших, словно в немой сцене, ожидающих его Авери, Мэри и Барбару. Он увидел также пару фотографий, унесенных ветром. Уронив бездыханную тушу, он медленно подошел к своим спутникам. Взгляд его стал пустым, лицо — лишенным всякого выражения.

— Рад видеть тебя в целости и сохранности, — с наигранной веселостью сказал Авери. — У нас тут прямо–таки день катастроф. Барышень чуть не растоптал жаждущий крови носорог. Я услышал выстрелы, побежал и заработал первоклассный сердечный приступ.

Том молча встал на колени и начал собирать оставшиеся фотографии.

Авери смотрел на него и не знал, что сказать.

— Все в порядке, Том, — начала Барбара ласковым, слишком ласковым тоном. — Моя слабость — виски. У Ричарда и у Мэри тоже есть свои слабости. Все это теперь ничего не значит.

Том молчал. Он упорно собирал фотографии…

— Том, — Мэри робко коснулась его плеча, — милый Том. Ты можешь ничего не стыдиться… — она заколебалась и продолжала. — Я набивала себя конфетами… я ничего не могла с собой поделать… У меня была тряпичная кукла, и… чтобы уснуть, я должна была зажать ее между ногами… — она сглотнула. — Если я этого не делала, мне становилось страшно. И я начинала дрожать…

Мысленно Авери снял перед Мэри свою несуществующую шляпу. Мэри, тихая Мэри, скромная Мэри, стыдливая Мэри… Боже мой, она была великолепна!

— Ну, пожалуйста, Том, — между тем продолжала Мэри. — Мы не смеемся над тобой. Мы могли бы смеяться неделю тому назад в Лондоне. Или даже вчера. Но не сегодня. Ничего не надо стыдиться…

— Стыдиться?! — Том повернул к ней залитое слезами лицо. Его голос дрожал. — Стыдиться? Да знаешь ли ты, чего лишили меня эти маленькие смешные картинки? Они стоили мне пятнадцати лет жизни! И ты говоришь мне не стыдиться! — он засмеялся, но в смехе его слышалась невыносимая мука. Один высокопоставленный господин из Вены, психиатр–любитель, утверждал в шутку, что секс — это всего лишь неудовлетворительный суррогат мастурбации. Я, черт возьми, пятнадцать лет доказывал правильность этого утверждения… Вы, небось, даже не знаете что это такое — мастурбация… Мой отец знал. Он был священником. Он частенько рассказывал нам, мальчикам из церковного хора, о греховности плоти… через воскресенье. Мастурбация вызывает безумие, паралич, все самые страшные болезни, которые только существуют на белом свете… Я верил ему. Я верил каждому его слову… пока не настал день, когда у меня не стало отца, а в нашей деревне священника. И знаете почему? Потому, что он сел на полтора года за совращение. Там был мальчик… маленькое чудовище… но мой отец часто говорил, что у него лицо, как у ангела… Может и так, но святой Боже, что же он был за дрянь!.. Кто совратил кого? Я могу только гадать. Я гадаю уже пятнадцать лет… Я старался избегать риска. О, Боже, как я был осторожен. Я ни разу не спал с женщиной. Я ни разу ни с кем не спал. Я не хотел дважды совершать одну и ту же ошибку. Я не собирался больше никому доверять. Никому верить… И к чему это меня привело? К этим, возлюбленным четырехцветным шлюхам всех форм и размеров. Оно принесло мне ночи трехмерных снов — таких, что мне чудилось, будто я тону в черной мраморной ванне, полной теплой, как кровь, воды. Оно подарило мне дни страданий, дни раскаяния… и новые ночи. Всю жизнь я, как страус, прятал голову в песок… — рыдая, Том ничком повалился на землю.

12

К тому времени, как они более или менее прибрались в лагере, уже наступил вечер. Вечер теплый и чистый, и в ясном, усеянном драгоценными камнями небе вновь царили две бледные луны.

Авери, Мэри и Барбара сидели вокруг костра. Оными понемногу приходили в себя после тяжелого дня и одновременно переваривали ужин: отбивные, вырезанные из добытого Томом оленя–лилипута, и на закуску фрукты. Тому повезло — ему удалось загнать оленя в заросли, где тот безнадежно запутался. Потом Том сломал ему шею тяжелой дубинкой.

Том, однако, не принимал участия в трапезе. Когда, наконец, он сумел взять себя в руки после унизительного, пусть и невольного досмотра, которому подверглась его личная жизнь. Том стал помогать приводить лагерь в порядок. Но он все время молчал и двигался как в трансе. Мэри несколько раз пыталась с ним заговорить, но, раз за разом наталкиваясь на стену молчания, в конце концов сдалась.

Наконец, лагерь приобрел более или менее пристойный вид. И тогда Том снова заговорил.