Пол Андерсон – Робинзоны Вселенной (страница 22)
Дэнфорт царапался как безумный и все пытался дотянуться до горла Мак–Арана; Рафаэль же ощутил, что и в нем вздымается волна слепой нерассуждающей ненависти, а перед глазами начинают бешено вращаться кровавые круги. Ему хотелось загрызть офицера, выцарапать тому глаза… в памяти промелькнули события Того Дня, и невероятным усилием воли Мак–Аран заставил себя вернуться к реальности, выпустил противника и позволил тому подняться на ноги. Дэнфорт уставился на капитана и разревелся, и принялся тереть кулаками глаза, из которых струились слезы, и что–то неразборчиво забормотал.
— Дэнфорт, тебе это так не пройдет! — рявкнул Лейстер. — Шагом марш в кубрик!
Дэнфорт последний раз судорожно дернул кадыком, Черты лица его разгладились, и он лениво улыбнулся.
— Капитан, — промурлыкал он, — вам кто–нибудь говорил, что у вас изумительнейшие голубые глаза? Послушайте, почему бы нам не… — в упор глядя на командира, невинно улыбаясь, совершенно серьезно он сделал Лейстеру такое непристойное предложение, что тот аж поперхнулся, побагровел от ярости и только набрал полную грудь воздуха, дабы рявкнуть что–нибудь подобающее случаю, как Мак–Аран схватил его за плечо.
— Капитан, пожалуйста, не делайте ничего такого, о чем будете потом жалеть. Неужели вы не видите — он сам не понимает, что делает или говорит.
Но Дэнфорт уже потерял интерес к капитану и неторопливо удалился, расшвыривая ногами камешки. Бушевавшая вокруг всего несколько секунд назад драка утратила накал: кто–то из участников, опустившись на землю, неразборчиво ворковал себе под нос, остальные разбились на группки по два–три человека. Кто–то, разлегшись на жесткой траве, предавался животным ласкам, являя собой картину полного самоуглубления и пренебрежения всеми и всяческими условностями; кто–то перешел уже к более активным и непосредственным действиям в самых произвольных комбинациях — мужчины с женщинами, женщины с женщинами, мужчины с мужчинами… Капитан Лейстер в ужасе уставился на эту полуденную оргию и зарыдал.
В душе у Мак–Арана полыхнула вспышка отвращения, выжигая последние остатки уважения и сочувствия к старому капитану. В одно и то же мгновение всколыхнулись самые конфликтующие эмоции и принялись раздирать Рафаэля на части: ослепляющая животная похоть, желание нырнуть в самую гущу извивающихся на земле тел; коротенькая нотка раскаяния по отношению к Лейстеру: «Он сам не понимает, что делает, даже еще меньше, чем я…» — и приступ неудержимой тошноты. На какую–то долю секунды ужас и тошнота затмили все прочие шевеления — и Мак–Аран на подкашивающихся ногах метнулся прочь.
А за спиной у него совсем молоденькая длинноволосая девушка, почти еще девочка, подошла к капитану и уложила на траву, пристроила его голову у себя на коленях и принялась укачивать, как ребенка, вполголоса напевая по–гаэльски…
Первую волну надвигающегося безумия Юэн Росс ощутил как внезапный приступ беспричинной паники… И в то же мгновение забинтованный с ног до головы больной, многие дни не выходивший из коматозного состояния, сорвал бинты и на глазах остолбеневших от ужаса Юэна и медсестры со смехом истек кровью. Медсестра швырнула в умирающего большой оплетенной бутылью с жидким зеленым мылом; только тогда Юэн, что есть сил сопротивляясь волне накатывающегося сумасшествия (
В лесной чаще непривычно яркий солнечный свет усеял поляны и лужайки цветами и наполнил воздух запахом пыльцы, которую принес ветер с высокогорья.
Насекомые суетливо перелетали от цветка к цветку, от листочка к листочку; птицы торопливо спаривались и строили из перышек теплые гнезда, и откладывали яйца в самые настоящие глинобитные коконы с прослойками из питательных нектаров и смол — до следующего такого же каприза погоды. Травы и злаки разбрасывали семена, которые после первого же снега, после удобрения и увлажнения дадут новые всходы.
Напоенный сладковатым ароматом пыльцы ветер веял над долинами, и крупные животные, похожие на оленей, пускались ни с того ни с сего в паническое бегство, а то дрались не на жизнь, а на смерть или самозабвенно спаривались при свете дня. А в лесистых предгорьях безумствовали в древесных кронах маленькие пушистые гуманоиды, отваживаясь спускаться на землю — некоторые первый и последний раз в жизни — от пуза наедаясь плодами, на глазах наливающимися соком, и вприпрыжку носились по лужайкам, даже думать забыв о хищных животных. Наследственная память многих тысячелетий неизгладимо запечатлела уже на генном уровне, что в это время даже их природные враги не способны долго и методично преследовать добычу.
На планету четырех лун опускалась ночь; в удивительно прозрачные сумерки закатилось темное солнце, и на небе выступили редкие звезды. Одна за другой из–за горизонта выплыли четыре луны; огромный блестящий сиреневый диск, потом бледно–зеленоватый и голубоватый внушительные самоцветы и, наконец, молочно–белая жемчужина. На вырубке, посреди которой лежал чуждый этому миру межзвездный корабль, огромный и угрожающий, люди Земли вдыхали странный ветер и странный аромат пыльцы; и в головах у них рождались помыслы, один другого курьезней.
Отец Валентин и человек шесть незнакомых ему космофлотчиков распростерлись в кустарнике, изнуренные и пресыщенные.
Больные оглашали госпиталь лихорадочными стонами, но некому было за ними ухаживать; некоторые вскакивали с коек и стремглав скрывались в лесу, преследуя не пойми что. Человек со сломанной ногой пробежал, петляя между деревьев, целую милю, пока нога вдруг не отказала, и он, заливаясь счастливым смехом, рухнул ничком посреди залитой лунным светом лужайки; а появившийся из–за деревьев похожий на тигра зверь лизнул его в лицо и завилял хвостом.
Джудит Ловат мирно лежала на своей койке, раскачивая на цепочке голубой кристаллик, который после возвращения из первой экспедиции она все время носила на шее. Теперь же она извлекла его на свет, словно странные звездообразные сполохи внутри камешка оказывали на нее гипнотическое воздействие. В мозгу у нее завихрились воспоминания о веселом безумии Того Дня. Через какое–то время, следуя некоему неслышному призыву, она поднялась с койки и потеплее оделась, без малейших угрызений совести позаимствовав самую теплую одежку своей соседки по комнате (ее соседка по комнате, девушка, которую звали Элоиза, офицер–связистка из экипажа корабля, в это время сидела под деревом с длинными листьями, слушала шум ветра в листве и напевала песню без слов). Джуди хладнокровно прошла через всю вырубку и углубилась в лес. Она сама точно не знала, куда идет, но была уверена, что ей укажут путь, когда настанет время; так что она шла прямо по взбирающейся на холм тропинке, не отклоняясь ни на шаг, и слушала музыку ветра.
Фразы, слышанные когда–то на какой–то другой планете, отдавались в голове неясным эхом: «…Где женщина о демоне рыдала».
«Нет, не демон, — думала Джуди, — но для человека он слишком необычен и прекрасен…». Откуда–то донесся сдавленный всхлип, и Джуди запоздало поняла, что это плачет она сама, вспоминая ту музыку, мерцание ветра и цветы, странный блеск глаз полузабытого существа, холодный укол страха, быстро переродившегося в очарование, а затем и в счастье, в ощущение невероятной близости, какой Джуди еще не приходилось испытывать никогда и ни с кем.
Может, примерно о таком и повествовали древние земные легенды? О страннике, позволившем околдовать себя феям и эльфам; о поэте, воскликнувшем зачарованно:
В лесу я деву повстречал,
она мне шла навстречу с гор.
Летящий шаг, цветы в кудрях,
блестящий дикий взор.
Так это было? Или, может быть, так: «Тогда Сын Божий увидел дочерей человеческих, что они красивы…»[6]Нет, разумеется, Джуди была ученым до мозга костей; и она не могла не понимать, что такое странное поведение отдает безумием. Она и не сомневалась, что часть воспоминаний эмоционально окрашена или искажена тем измененным состоянием сознания, в котором она была в Тот День. Но непосредственное, живое ощущение тоже нельзя было сбрасывать со счетов. И даже если ее поведение было отчасти безумным, за безумием скрывалось еще что–то: что–то вполне реальное, столь же реальное, как явственно звучащее в данный момент в мозгу: «Иди ко мне. Тебе покажут путь, и ничего с тобой не случится».
Над головой как–то странно зашелестела листва, и Джуди, замерев в предвкушении, подняла взгляд. Так сильно надеялась она и мечтала вновь увидеть то необычное, незабываемое лицо, что чуть не расплакалась, когда сквозь листву на нее диковато и робко уставились красные глазки одного из низкорослых древесных существ; покрытое светлым мехом создание соскользнуло вниз по стволу и встало перед Джуди, не переставая дрожать мелкой дрожью, но уверенно протянуло к ней ручки.