Плутарх – Застольные беседы (страница 63)
Может быть, дело в том, что по преданию первые аргивяне, которых Инах привел с их земель в долину, питались дикими грушами?[1465] Ведь [b] эллины впервые увидели это растение в Пелопоннесе, который тогда еще назывался Апией; оттого и груши стали потом называть апиями?[1466]
Оттого ли, что из всех царей самым большим знатоком и любителем лошадей был Эномай, а он страшными проклятьями проклял тех, кто покрывает кобыл в Элиде, и этого избегают, чтобы не стать жертвой его проклятий.[1467]
Может быть, так делали для того, чтобы можно было обвинить в грабеже и тем строже наказать неоплатного должника?
[c] Может быть, в память о том, как изнеженность и спесь довели женщин Самоса до распутства, а некий проходимец по имени Дексикреонт избавил их от этого очистительными обрядами?[1468]
А может быть, Дексикреонт — это судовладелец, который собрался однажды торговать на Кипр и уже готовился грузить корабль, как вдруг Афродита приказала ему взять только воду и немедленно отчаливать? Он повиновался, набрал побольше воды и отплыл; а в море корабли застигло полное безветрие, и Дексикреонт выручил много денег, продавая воду купцам и корабельщикам, страдавшим от жажды. Из этих средств [d] он и посвятил богине статую, названную его именем. Если это правда, то необходимо добавить, что богиня желала не богатства для одного, а спасения для многих.[1469]
Потому что некогда самосцы по велению оракула переселились со своего острова на мыс Микале и десять лет жили разбоем, а потом, вернувшись на Самос, они сумели одержать верх над своими врагами.[1471]
Возможно, название это вот откуда. Амазонки, спасаясь от Диониса, [e] бежали из эфесской земли на Самос, а он, построив корабли, пересек пролив, завязал бой и очень многих предал смерти в том самом месте, которое очевидцы, дивясь обильным потокам крови, назвали «Панема». Некоторые сообщают, что избиение амазонок происходило у Флея, и показывают там их останки, а еще передают рассказы о том, как даже Флей расселся от громких и пронзительных стенаний.[1472]
После убийства Демотела и падения его единовластия Самосом стали [f] управлять землевладельцы.[1473] В это время мегарцы пошли войной на перинфян, переселенцев из Самоса,[1474] и даже, говорят, заранее несли с собой оковы [304] для пленных. Землевладельцы, узнав об этом, сразу же послали перинфянам на помощь тридцать кораблей и девятерых стратегов. Два корабля были разбиты молнией у самого берега, а с остальными стратеги победили в бою мегарцев и взяли шестьсот пленников. Возгордившись от такой победы, они задумали уничтожить у себя дома олигархию землевладельцев. Случай для этого дали им сами правители, прислав письмо с приказом [b] доставить на Самос пленных мегарцев в их собственных оковах.[1475] Получив письмо, стратеги тайно показали его пленным мегарцам и убедили их действовать заодно, чтобы освободить Самос. Обсудив совместно, как это сделать, они пришли к такому решению: кольца оков надеть на лодыжки пленников разбитыми, а чтобы при ходьбе они, распавшись, не соскользнули и не упали, привязать их ремнями к поясу. Снарядив таким образом этих людей и дав каждому по мечу, стратеги приплыли к Самосу, сошли на берег и провели пленников через площадь в здание совета, где собирались все землевладельцы; и тогда по условному знаку мегарцы [c] бросились вперед и перерезали землевладельцев. Так город и был освобожден; тем мегарцам, которые того хотели, были дарованы права гражданства, а в городе построили просторный дом, куда и посвятили те самые оковы. Это здание и называется «Оковник».
Геракл, отплыв от Трои на шести кораблях, попал в бурю и потерял их все, кроме одного. На этом оставшемся его принесло к Косу и выбросило [d] на мыс Лакетер.[1476] У Геракла не было ничего, кроме людей и оружия; и вот, повстречавши стадо овец, он попросил у пастуха одного барана. Пастух этот по имени Антагор был в расцвете сил и предложил Гераклу побороться с ним: если Геракл победит, то получит барана.[1477] И они сошлись врукопашную; а так как на помощь Антагору пришли меропы,[1478] а Гераклу — эллины, то драка вышла жестокая. Тут-то, говорят, Геракл, изнемогши [e] один против многих, бежал к какой-то фракиянке и скрылся, переодевшись в женское платье. И когда потом, осилив меропов и очистившись от убийств, он взял Халкиопу в жены,[1479] то на свадьбе он был одет в пестрое женское платье. Потому-то жрец совершает обряд на месте, где было сражение, а женихи принимают своих невест, наряженные в женское платье.[1480]
Когда в Мегарах сторонники демократии дошли до полного бесчинства, позволяя себе «обратную лихву» и ограбление храмов,[1481] в это самое время через Мегариду в Дельфы направлялось священное посольство из Пелопоннеса. [f] Близ Эгира эти люди вместе с детьми и женами расположились, как придется, на повозках, чтобы переночевать у пруда. Несколько самых бесчинных мегарцев в пьяной дерзости и жестокости покатили эти повозки (α̉μάξας α̉νάκυλίσαντες) и столкнули их в воду, так что многие участники священного посольства захлебнулись. Занятые беспорядками в своем государстве, мегарцы не обратили внимания на это преступление, но амфиктионы, помня о неприкосновенности посланцев, наказали преступников — одних смертью, других изгнанием.[1482] А потомки их получили прозвище «гамаксокилистов».
ПИР СЕМИ МУДРЕЦОВ
[146] 1. Вижу я, дорогой мой Никарх, что впрямь течение времени [b] погружает предметы во мрак и скрывает от взгляда, если даже о делах [c] недавних и памятных выслушиваются с доверием явные выдумки. Не семеро было застольников на том пиру, как вам рассказывали,[1483] а вдвое, если не втрое, больше, и я сам был среди них, Периандру будучи знаком по искусству моему,[1484] а Фалесу будучи гостеприимцем, так как Периандр ему предложил остановиться у меня. И разговоры на том пиру пересказчик вам передал неправильно, кто бы он ни был, ибо сам-то он заведомо не был среди собравшихся. Поэтому расскажу вам об этом все с самого начала по вашему желанию: времени у меня достаточно, а откладывать такой рассказ на будущее в преклонные мои годы было бы ненадежно.
[d] 2. Периандр приготовил для гостей прием не в городе, а в особенном доме в Лехее[1485] близ храма Афродиты, в честь которой он справлял жертвоприношение. После того как мать его от любви сама покончила с собою,[1486] он перестал было жертвовать Афродите и теперь в первый раз, побуждаемый Мелиссою, явившейся ему во сне, вновь решился оказывать почести и служить этой богине. Каждому из приглашенных подана была повозка в достойном убранстве; но время было летнее, и от множества людей и повозок по всей дороге до самого моря стояла пыль и толкотня. Поэтому [e] Фалес, увидав повозку у наших дверей, только улыбнулся и отпустил ее. И мы спокойно пошли пешком стороною через поля.
Третьим с нами был Нилоксен из Навкратиса,[1487] достойнейший муж, познакомившийся с Сол оном и Фалесом еще в бытность их в Египте. Теперь его вновь посылали к Бианту Приенскому; а зачем — этого он и сам не знал, и лишь подозревал, что нужно было отнести Бианту запечатанную в свитке вторую задачу; если же Биант откажется, то ему велено было открыть ее мудрейшим из эллинов.
«Повезло мне, — сказал Нилоксен, — что застал я вас здесь всех в сборе; вот и несу я этот свиток к вам на пир», — и он показал нам свиток.
Фалес улыбнулся. «Стало быть, опять, — сказал он, — на Приену все беды валятся?[1488] Ну, что ж, Биант решит вам эту задачу, как решил и первую».
[f] «А какая была первая?» — спросил я.
«[Царь Амасис], — сказал Фалес, — послал ему жертвенное животное и просил вырезать и прислать ему обратно самую лучшую и самую худшую часть его; а наш Биант, превосходно рассудивши, вырезал и отослал ему язык жертвы;[1489] и за это все громко хвалят его и восхищаются им».
[147] «Не только за это, — сказал Нилоксен, — а и за то, что он не избегает быть и слыть другом царей, как это делаешь ты. Царя многое в тебе восхищает, но особенно ему понравилось, как измерил ты высоту пирамиды, не приложив никакого труда и не пользуясь никаким орудием. Ты поставил свой посох там, где кончалась тень от пирамиды, так что солнечный луч, касаясь их вершин, образовывал два треугольника;[1490] и ты показал, что как длина одной тени относится к длине другой тени, так и высота пирамиды к высоте посоха. И все-таки, как сказал я, тебя перед царем [b] оклеветали, будто ты — враг царям, и передали ему твои надменные изречения о тираннах: будто на вопрос Молпагора Ионийского, что ты видел самое удивительное, ты ответил: „Тиранна в старости“,[1491] и будто однажды на пиру в беседе о животных ты сказал: „Из диких хуже всех тиранн, из домашних — льстец“.[1492] А ведь хоть цари и очень притворяются, будто вовсе они не похожи на тираннов, но слышать такое им не по нраву».