Питер Уоттс – Революция в стоп-кадрах (страница 38)

Крышка, скользя, открывается. Глаза тоже, спустя секунду: они вращаются в глазницах, но никуда не смотрят, все еще в тумане деменции от воскрешения. Он не видит меня. Только приглушенный свет и расплывчатые тени, слышит слабое подводное эхо от машин поблизости, но его разум пребывает во власти прошлого, и настоящее в него еще не проникло.

Язычок, сухой как кожа, мелькает над его верхней губой. Из отверстия в язычке появляется питьевая трубка и тыкается в щеку Хакима. Он хватает ее ртом и начинает сосать, рефлекторно, как младенец.

Я склоняюсь над ним, вхожу в область того, что сейчас может сойти за его поле зрения, и произношу:

– Воскресни, Лазарь.

Это его цепляет. Я вижу, как неожиданно фокусируется его взгляд, вижу, как где-то за глазами пробуждается прошлое. Вижу, как от звука моего голоса загружаются воспоминания и слухи. Путаница испаряется; что-то куда острее занимает ее место. Хаким пристально смотрит на меня из могилы, его глаза тверды, как обсидиан.

– Ах, это ты, урод, – говорит он. – Поверить не могу, что мы до сих пор тебя не убили.

Яотхожу в сторону. Отправляюсь в лес, брожу по бесконечным сумеречным пещерам, пока он учится жить заново. Здесь я едва могу разглядеть руку, поднесенную к лицу: серые пальцы, еле заметные сапфировые оттенки. Фотофоры мерцают вокруг размытыми созвездиями, каждая крохотная звезда горит сиянием триллиона микробов. Фотосинтез вместо термоядерной реакции. На «Эриофоре» нельзя заблудиться – Шимп всегда знает, где ты находишься, – но здесь, во тьме, кажется, что это возможно, и от такой иллюзии уютно.

Со временем, правда, приходится собраться с мыслями. Я проверяю мириады трансляций, поднимаясь из глубин астероида, и нахожу Хакима на мостике по правому борту. Наблюдаю за тем, как он вводит детальные запросы, как обрабатывает ответы, водружает каждый новый факт на следующий, сооружая хлипкую лестницу на пути к озарению. В системе куча обломков, да: материала для сборки выше крыши. Так, вызываем транспондеры и… это что такое? Стройка не идет, никаких полусобранных врат для прыжка, не ведется разработка астероидов, нет фабричного флота. Так почему же…

Ладно, перейдем к динамике системы. Точки Лагранжа. Ничего криминального вроде нет, хотя есть по меньшей мере три планетарных тела на… однако, ничего себе орбиты…

На нашей орбите.

Когда я присоединяюсь к нему во плоти, он не двигается, уставившись в оперконтур. Яркая безразмерная точка парит в центре дисплея: «Эриофора». Слева от нее нависает темный и массивный ледяной гигант, а красный – на порядки величин больше – бурлит в отдалении позади. (Если бы я смог выйти в открытый космос, то увидел бы испепеляющую стену, растянувшуюся на полвселенной, которая лишь слегка загибается на горизонте; контур же низводит ее до вишневого пузыря, плавающего в аквариуме.) Миллионы обломков, от планет до камней, носятся по местности вокруг. Мы даже не на релятивистской скорости, но у Шимпа все равно нет времени назвать их всех.

Правда, его теги давно не имеют смысла. Мы уже в эонах от ближайшего земного созвездия; мириады звезд, которые мы миновали на нашем пути, исчерпали каждый алфавит, каждую астрономическую номенклатуру. Наверное, пока мы спали, Шимп изобрел свою собственную таксономию, загадочную тарабарщину из наговоров и алфавитной интерпретации компьютерного кода, которая имеет смысл только для него одного. Наверное, у него такое хобби, хотя, по идее, он должен быть слишком туп для этого.

Я-то большую часть видов проспал. Меня будили максимум ради ста сборок; мой мифологический запас по-прежнему обширен. Так что имена для монстров в контуре у меня найдутся.

Холодный гигант – это Туле. А раскаленный – Сурт.

Хаким не обращает внимания на мое появление. Он двигает туда-сюда ползунки: от тел, пребывающих в движении, выпрастываются траектории, предсказывая будущее по Ньютону. В конце концов все эти нити сходятся воедино, и тогда он перематывает назад время, обращает энтропию вспять, собирает разбитую чашку и запускает все повторно. Прямо на моих глазах он повторяет цикл три раза. Результат не меняется.

Он поворачивается, бледный, в лице ни кровинки.

– Мы врежемся. Мы собираемся к хуям протаранить эту штуку.

Я сглатываю, киваю, а потом говорю ему:

– И это только начало.

Мы идем на таран. Мы нацелились на таран, мы хотим, чтобы нас сожрал монстр поменьше, прежде чем его съест тот, что побольше. Мы на полной тяге углубимся в атмосферу ледяного гиганта, пройдем сквозь бурлящие полосы водорода, гелия и тысячи иноземных углеводородов прямо до остаточного холода глубокого космоса, который Туле копит с… да кто его знает, сколько? Может, с самого нашего вылета.

Это, правда, ненадолго. Планета нагревается с тех самых пор, как начала падение из тьмы. Ее кости выдержат проход сквозь околозвездную оболочку довольно легко: пять часов на вход и выход, плюс-минус. А вот атмосфере так не повезет. С каждым следующим шагом Сурт будет срывать ее, как ребенок, облизывающий рожок с мороженым.

Мы же прорвемся, балансируя на постоянно уменьшающемся пятачке между раскаленно-красным небом и автоклавом в ядре Туле. Цифры говорят, что все получится.

И Хаким уже должен был знать об этом. Он должен был проснуться, зная обо всем, если бы не это идиотское восстание. Но они решили добровольно себя ослепить, выжечь все линки, отрезать себя от самого сердца нашей миссии. И теперь мне приходится объяснять ему ситуацию на словах. Приходится все показывать. Все мгновенные озарения, которыми раньше мы делились моментально, пропали. Какой-то древний приступ обиды, уязвленного самолюбия, и я должен пользоваться словами, чертить диаграммы, вытравливать исчерпывающие коды и символы, пока утекает драгоценное время. Я-то надеялся, что после всех тысячелетий, уходящих в красное смещение, они передумают: но взгляд Хакима не оставляет места для сомнений. Для него все как будто случилось вчера.

Я стараюсь изо всех сил. Держу разговор в строго профессиональных рамках, пока концентрируюсь только на истории: отмененная сборка. Хаос, инерция, неизбежная аннигиляция, безумная алогичная необходимость идти на звезду, а не вокруг нее.

– А что мы вообще тут делаем? – спросил Хаким, когда я закончил.

– Место казалось идеальным, – я махнул рукой в сторону контура. – Издалека. Шимп даже выслал фоны, но… – я пожал плечами. – Чем ближе мы подлетали, тем хуже становилась ситуация.

Он смотрит на меня, ничего не говорит, так что приходится углубиться в контекст:

– Насколько мы можем сказать, пару сотен тысяч лет назад здесь прошло что-то большое и перевернуло все вверх дном. Тут планетарные массы даже не на эклиптике. Мы не можем найти ничего с эксцентриситетом орбиты меньше шести десятых. В кольце вокруг звезды до хера странников – но, к тому времени как получили цифры, мы уже вляпались по уши. Так что придется засучить рукава, пробиться через серьезный трафик, украсть грав-попутку и снова вернуться на дорогу.

Он качает головой:

– Что мы тут делаем?

А, вот он о чем. Я стучу по интерфейсу, вывожу таймлапс красного гиганта. Тот дергается в контуре, как сердце под дефибриллятором.

– Оказывается, это у нас нерегулярная переменная звезда. Многовато получается осложнений.

Конечно, навряд ли мы справимся с задачей лучше Шимпа (хотя, разумеется, Хаким попробует его переплюнуть за те немногие часы, что ему остались). Но у миссии есть параметры. У Шимпа – алгоритмы. Слишком много неожиданных переменных, и он будит мясо. В конце концов, именно поэтому мы здесь.

И только поэтому.

Но Хаким спрашивает еще раз:

– Что тут делаем мы?

А…

– Ты – цифровик, – говорю я не сразу. – Один из них.

И сколько их там лежит в склепе?

Впрочем, неважно. Скорее всего, сейчас обо мне знают все.

– Так что, наверное, просто выпала твоя смена, – добавляю я.

Он кивает:

– А ты? Ты же тоже из цифровиков, да?

– Нас воскрешают парами, – тихо отвечаю я. – Ты знаешь об этом.

– Значит, тоже выпала твоя смена. Вот так просто.

– Послушай…

– И это не имеет никакого отношения к тому, что Шимпу нужна на палубе марионетка, чтобы приглядывать за ситуацией.

– Хаким, блядь, ну и что, по-твоему, я должен тебе сказать? – Я развожу руками. – Что, по мнению Шимпа, на палубе должен быть человек, который не будет отрубать аппаратуру при первой возможности? Ты думаешь, его подозрения неосновательны, принимая во внимание то, что случилось?

Вот только он не знает, что случилось, по крайней мере не из первых рук. Когда восстание подавили, он спал; очевидно, спустя века кто-то ему об этом рассказал. Бог знает, сколько правды он услышал, сколько лжи и легенд.

Прошло несколько миллионов лет, и неожиданно я стал чудовищем.

Мы падаем в лед. Лед падает в пламя. Оба изливаются через линк и растекаются по всему черепу в великолепном и пугающем виде от первого лица. Здесь порядки величин – не пустые абстракции: они натуральные, ты их чувствуешь нутром. По учебникам Сурт вроде бы маловат – при диаметре в семь миллионов километров он едва проходит в клуб гигантов – но это ни хера не значит, когда встречаешь его лицом к лицу. Перед тобой не звезда: это испепеляющий предел творения, тепловая смерть во плоти. От его дыхания разит литием, оставшимся после миров, которые он уже сожрал. А темное пятнышко, марширующее по его лицу, – не просто планета. Это тающая преисподняя в два раза больше Урана, это замерзший метан, жидкий водород и ядро, тяжелое и жаркое настолько, что способно печь алмазы. Прямо на моих глазах она распадается, все спутники давно потеряны, изорванные останки от системы колец крошатся вокруг гниющим нимбом. На поверхности планеты бурлят штормы; безумно сверкают северные сияния на полюсах. В центре темной стороны вертится суперциклон, кормящийся буйными струями, что бегут из света во тьму. Он смотрит на меня, словно глаз слепого бога.