Питер Уоттс – Огнепад: Ложная слепота. Зеро. Боги насекомых. Полковник. Эхопраксия (страница 158)

Теперь она иногда сидела с другой стороны костра и загадывала ему загадки; вела себя, как демонический инквизитор, оценивающий его пригодность прожить еще ночь: задавала вопросы о коммивояжерах и гамильтоновых циклах. Брюкс поначалу пришел в ужас: боялся и отвечать, и не отвечать, убежденный, что хоть Валери и держит его в живых, но ее интерес пропадет моментально, стоит ему хоть раз сесть в лужу с разгадкой. Он выкладывался по полной, но знал, что недостаточно хорош. Да что он вообще знал про упаковку контейнеров и полиномиальное время? Как смертный мог угнаться за вампиром? Однако Валери его до сих пор не убила. И не превратила в камень с помощью пары слов. Не выстукивала странные ритмы кончиками пальцев и не оставляла изменяющие разум иероглифы, выцарапанные на песке. Они уже были выше этого.

К тому же Дэн начал угадывать правильные ответы, хотя не очень понимал, как это делает.

Брюкс отправился на поиски с очевидного указателя: волшебной чаши для омовения и упрямого пятачка зелени, опоясывавшего ее зеленым зрачком. Взял образцы воды, соскреб пару крошек с камня, выдернул травинки из земли и все прогнал через баркодер. Нашел кучу обычных бактерий и парочку чистопородных, в большинстве своем гнилых от горизонтального переноса.

И только одна из них светилась в темноте.

Конечно, все было не так очевидно: судя по крохотной плотности, которую показала машину, ночью никто не увидел бы ее невооруженным глазом. Флуоресценцию Брюкс вычислил по последовательности гена: 576 нуклеотидам, которых здесь не должно было быть, – линии сборки для протеина, светившегося красным в присутствии кислорода. Своего рода маркеру, маяку.

Поначалу Брюкс не смог ничего прочитать: видел свет, но другие гены казались ему ничем не примечательными. Как дорожный знак в пустыне без всяких дорог. Тогда он позволил вести себя рукам и ногам – ответ находился где-то рядом.

Дэн изучал коридоры и кельи со стенами, обитыми деревом, в южном конце комплекса – тут вынесли все, ободрали комнаты до основания, только светлые прямоугольники на выцветшей тупой краске отмечали места, где некогда висели картины. Нашел пару костяшек Масасо в углу за разбитой дверью и то, что осталось от его мотоцикла: покореженный руль, вилку оси и растянутый пузырь шины, торчавший из-под упавшей стены перекачанным мячом.

И только поздно ночью он обнаружил труп.

Раньше тела ему не попадались. Скорее всего, власти от них избавились. Или остальные монахи каким-то образом сбежали, хотя все вокруг говорило об обратном. В конце концов, в мире случались и более странные вещи.

Дэн проснулся ночью, когда до него донесся стук падающих камней, а память каким-то образом проложила дорогу среди руин, куда даже звездный свет не добирался. Ноги нашли путь через обломки, ни разу не оступившись; уши отслеживали тихий перестук гравия, бежавшего по новым склонам в темноте. В конце концов, Брюкс пришел к заостренной тени, которой раньше тут не было, – свежему углублению, зиявшему сквозь расколотые плитки. Дрожа, он встал на краю ямы и принялся ждать, когда небо посветлеет.

Постепенно в глубине оттенками серого проявлялся труп: смутной бесформенной каплей во тьме; тенью, торчавшей из сваленных в кучу обломков; мешком с черными палками, завернутым в рясу. Он лежал на спине, похороненный по пояс. Тело мумифицировалось на пустынном воздухе, усохло до костей и коричневой кожи. Возможно, монах лежал, мирно скрестив руки на груди, но сейчас они скорчились и скрутились, будто от тяжелой болезни: запястья вывернулись, пальцы впились в грудину.

«Он указывает на себя, – понял Дэн. – На себя…»

И с искрящейся ясностью вновь обретенной веры Дэниэл Брюкс наконец увидел мертвеца тем, чем он был на самом деле.

Знаком.

– Это действительно был сигнал, – рассказал он Валери, когда она появилась в следующий раз (две ночи спустя или три?). – Он указывал на себя.

После откровения все казалось таким очевидным: та же последовательность, что кодировала флуоресцентность, содержала и другую информацию; одна спутанная нить аминокислот выполняла вполне обычные биологические функции и одновременно передавала тайное послание любому, кто знал правильный алфавит.

Не просто сигнал или послание, а диалог: ген и протеин говорили друг с другом. Прямая транспонировка аминокислот в буквы: валин, треонин, аланин превращались в «the»; фениланин, глютамин, валин, аланин – в «fate»; серин рекрутировали для пробела или конца абзаца – в зависимости от версии. Флуоресцирующий протеин передал одно сообщение:

the faery is rosy

of glow

in fate

we rely…

А взаимодополняющие кодоны, направлявшие его конструкцию, – второе, уже с другим алфавитом:

any style of life

is prim

oh stay

my lyre…[278]

Структура вольного стиха была упакована в жалкие 140 кодонов. Чудо криптографической эффективности. Очевидно, Брюкс, наконец, сдвинулся с мертвой точки.

– Последовательность несет послание и коды для протеина. Тот флуоресцирует, и внутри него скрывается ответ. Это не загрязнение и не горизонтальный перенос, а стихотворение.

– Не для тебя, – сказала Валери. – Ты ищешь кое-что другое.

«Нет, – подумал он. – Это ты ищешь».

– Дело не в сексуальном возбуждении, – произнес он спустя несколько секунд и зажег костер.

– Да, я не кончаю, заботясь об отсталых, – ее глаза вспыхнули красно-оранжевым. – Я – не Ракши Сенгупта.

– Тогда зачем ты здесь? Явно не ради моей замечательной компании.

Она не стала его разубеждать.

– Так для чего? – спросил Дэн.

Лицо Валери было непроницаемо:

– А ты как думаешь?

– Подозреваю, что я – дешевый работник. Шансы на то, что здесь есть нечто ценное, велики, и одновременно слишком ничтожны, чтобы тратить на них усилия. У тебя так много дел. Поэтому время от времени, после захода солнца ты являешься сюда и обозреваешь мои находки.

Валери пристально смотрела на него несколько секунд. Брюкс взглянул в ответ на это слегка волчье лицо, живое от танцующих теней, и задумался, когда оно перестало его пугать.

– Дэниэл, – сказала она, наконец. – Ты так себя недооцениваешь.

Но, похоже, Валери действительно нравилась его компания. Тональность разговоров изменилась: допросы исчезли, экскурсы в философию и вирусную теологию превратились в нечто, похожее на обычные беседы. Она больше не загоняла его в ловушки, иногда он даже бросал ей вызов. Правда, так и не понял, откуда у него взялись такие способности. Подсознание просто выдавало правильные ответы и не показывало, как работает. Поначалу его пугало то, как новые мысли вылетали изо рта, прежде чем он успевал проверить их достоверность и расшифровать значение. Он тщетно пытался сдерживаться, ему становилось не по себе – по правде говоря, Дэн временами испытывал настоящий ужас – от собственных озарений, а Валери сидела, склонив набок голову, и наблюдала за ним из доисторической дали.

Потом эти же озарения успокоили Дэна. В конце концов, разве не так человеческий мозг вел себя всегда? Гром среди ясного неба, классический случай эврики? Разве Кекуле не во сне увидел структуру бензольного кольца?

Брюксу начали сниться его собственные сны. В них он слышал голоса, настойчивый шепот: «Это она за всем стоит. Она все подстроила. Как ты не видишь? Сбежала из тюрьмы, пролезла сквозь сети и эфир, обошла лучшие файерволлы, какие могли построить исходники. Сверкнула фальшивым документом перед фальшивыми службами, сперла карусельку прямо из гаража с целым взводом зомби на борту, и никто не очнулся, пока она не вылетела. Обманом пробралась на борт „Тернового венца“ и беспрепятственно покинула „Икар“, когда все остальные сгорели.

Думаешь, это благодаря кучке монахов ты оказался рядом с женщиной, которая поклялась тебя убить и всегда была готова взорваться по команде? Нет, виновата вампирша. Все погибли, а ты жив лишь по одной причине: она хочет знать, какие планы есть у Бога на Дэниэла Брюкса, она получит то, что хочет, а потом тебя убьет».

Проснувшись, Дэн помнил только голоса, но не их слова.

Спустя две ночи Валери его поцеловала.

Он даже не знал, что она рядом, пока вампирша не схватила его за затылок и развернула к себе быстрее, чем его мозг успел отреагировать. К тому времени, когда сердце уже подпрыгивало так, что, казалось, билось о нёбо, тело вспомнило о бей-беги, а мозг успел подумать: «Вот и все, она со мной закончила. Мне конец, мне конец, мне конец…» – ее язык уже влез ему в горло, а другая рука – не та, которая крушила шейные позвонки, – принялась клещами сжимать щеки Дэна, вынуждая его раскрыть рот.

Брюкс висел, парализованный, в хватке, пока вампирша пробовала его изнутри. Сквозь ее плоть чувствовались какие-то толчки, почти напоминавшие сердцебиение – если бы не их замедленный ритм. Наконец она его отпустила. Дэн рухнул на землю и отполз в сторону перепуганным крабом, которого застали на открытом месте, отрезав путь к отступлению.

– Ты что творишь… – прохрипел он.

– Кетоны, – она посмотрела сквозь него, темный силуэт на фоне пурпурных сумерек. – Лактат.

– Ты чувствуешь рак на вкус, – понял он через секунду.

– Лучше ваших машин, – она наклонилась ближе, улыбаясь. – Но, может, не настолько точно.

Даже сейчас, глаза в глаза, она, казалось, смотрела не на него.

Брюкс все понял за секунду до того, как вампирша сдвинулась с места.