Питер Уоттс – Морские звезды (страница 71)

Они говорят, шанс на то, что мы пожалеем об этом, один из тысячи. Может, один из десяти тысяч.

– Ну, хорошие ставки, – согласился Скэнлон. – В чем подвох?

– Не слишком хорошие. Мы не можем позволить себе никаких рисков.

– Да вы больше рискуете каждый раз, когда выходите из дома.

Роуэн вздохнула:

– И люди играют в лотереи со ставками один к миллиону постоянно. Но у «русской рулетки» шансы гораздо выше, но как-то не слишком много людей рвется крутить барабан.

– Разные результаты.

– Да. Результаты. – Роуэн покачала головой, в некоем абстрактном смысле она казалась даже приятно изумленной. – Анализ затрат и выгод, Ив. Максимальное подобие. Оценка рисков. Чем меньше риск, тем больше смысла играть.

– И наоборот.

– Да. Это больше относится к нашей проблеме. Наоборот.

– Похоже, результат может быть очень плохим, если вы отказываетесь сыграть в игру с шансами один к десяти тысячам.

– О да. – Она смотрела в сторону.

Разумеется, он этого ждал, но в желудке все равно разверзлась пропасть.

– Позвольте предположить, – сказал он, не в силах скрыть волнение в голосе. – Если меня освободят, Н’АмПасифик окажется под угрозой.

– Хуже, – очень тихо ответила она.

– А. Хуже. Ладно, тогда… Человеческая раса. Вся человеческая раса всплывет брюхом вверх, если я просто чихну на свежем воздухе.

– Хуже, – повторила она.

«Патриция врет. Должна врать. Она просто сухопутная мразь, сосущая соки из беженцев. Найди ее слабое место».

Скэнлон открыл рот, но слова не шли.

Он попытался снова:

– Ничего себе нанобактерия. – Голос его показался таким же натянутым, как и последовавшая за ним тишина.

– В некотором роде она больше похожа на вирус, – после паузы произнесла Роуэн. – Боже, Ив, мы до сих пор не знаем, что это. Она такая старая, старше архей[44].Но это вы уже и сами сообразили. Очень многих деталей я не знаю.

Скэнлон захихикал:

– Вы не знаете многих деталей? – Его голос взметнулся вверх на октаву, потом снова упал: – Вы заперли меня на все это время, а теперь говорите, что я, похоже, застрял здесь навсегда… Полагаю, именно это вы и хотите мне сообщить, – слова сыпались слишком быстро, чтобы она не успела их оспорить, – и у вас не хватает памяти запомнить детали? О, ну это же замечательно, мисс Роуэн, зачем мне о них знать?

Патриция не ответила прямо:

– Существует теория, что жизнь зародилась в источниках рифтов. Вся жизнь. Вы знали об этом, Ив?

Он отрицательно мотнул головой. «Какого черта, о чем это она сейчас?»

– Два прототипа. Три-четыре миллиарда лет назад. Две соперничающие модели. Одна из них захватила рынок, установила стандарты для всего, от вирусов до гигантских секвой. Но дело в том, Ив, что победитель – это не всегда лучший продукт. Это просто везунчик, каким-то образом получивший раннее преимущество. Вроде программного обеспечения, понимаете? Лучшие программы никогда не определяют стандарты индустрии.

Она перевела дух:

– По-видимому, мы тоже не лучшие. Лучшие так и не выбрались со дна океана.

– И сейчас они во мне? Я что-то вроде нулевого пациента? – Скэнлон потряс головой. – Нет. Это невозможно.

– Ив…

– Это просто глубокое море. Это не космос, ради бога. Там есть течения, циркуляция. Оно бы вышло наружу миллионы лет назад, оно было бы уже повсюду.

Роуэн покачала головой.

– Не смейте мне этого говорить! Вы – всего лишь начальник, вы ничего не знаете о биологии! Сами сказали!

Неожиданно Патриция взглянула прямо сквозь него.

– Активно поддерживаемая гипоосмотическая внутриклеточная среда, – зачитала она. – Ионы калия, кальция и хлора содержатся в концентрациях меньше пяти миллимолей на килограмм. – Крохотные снежные бури проносились по ее зрачкам. – Возникающая вследствие этого высокая разница осмотических давлений в сочетании с высокой проницаемостью двухслойной мембраны обеспечивает исключительно высокое поглощение азотных соединений. Тем не менее имеются ограничения в распространении в водных растворах с соленостью больше двадцати промилле из-за высоких энергозатрат на осморегуляцию. Термальное повы…

– Заткнись!

Роэун тут же умолкла, ее глаза поблекли.

– Ты даже не понимаешь, какого хрена сейчас говоришь, – сплюнул Скэнлон. – Просто читаешь информацию с встроенного телеподсказчика. Понятия не имеешь.

– Они текут, Ив. – Ее голос смягчился. – Это дает им огромное преимущество при ассимиляции питательных веществ, но вызывает негативный эффект в соленой воде, поскольку им приходится тратить чересчур много энергии на осморегуляцию. Им приходится держать обмен веществ на повышенных оборотах, иначе они высохнут, как изюм. И метаболический уровень понижается и повышается в зависимости от температуры, улавливаешь?

Он бросил на нее удивленный взгляд.

– Им нужно тепло. Они умирают, если покидают рифт.

Роуэн кивает:

– Это занимает какое-то время, даже при четырех градусах. Большинство из них просто держится внизу, у источников, где всегда тепло и можно переждать холодные периоды между извержениями. Но глубинная циркуляция очень медленная, понимаешь, и если они покидают рифт, то погибают, прежде чем находят другой источник. – Она глубоко вздохнула. – Но если они минуют эту границу, понимаешь теперь? Если попадут в окружающую среду, которая не столь соленая и не такая холодная, то все их преимущества вернутся. Это будет все равно, что драться за обед с чем-то, что ест в десять раз быстрее тебя.

– Ясно. Я несу внутри себя Армагеддон. Да прекрати, Роуэн. За кого ты меня принимаешь? Эта штука эволюционировала на дне океана, и она что, может просто запрыгнуть в человеческое тело и на попутке добраться до города?

– Человеческая кровь теплая. – Роуэн уставилась на свою половину стола. – И не такая соленая, как морская вода. Эта штука предпочитает жить внутри тела. Она обитает в рыбах веками, вот почему они вырастают такими огромными. Нечто вроде… внутриклеточного симбиоза, по-видимому.

– А что тогда… насчет разницы в давлении? Как нечто, развившееся при четырехстах атмосферах, может выжить на уровне моря?

Поначалу у нее не было ответа на этот вопрос. Через мгновение слабая искорка озарила глаза:

– На самом деле ей лучше тут, наверху, чем там, внизу. Высокое давление подавляет большинство энзимов, задействованных в метаболизме.

– Тогда почему я не болен?

– Как я уже говорила, она экономична. Любое тело, содержащее достаточно микроэлементов для ее питания, какое-то время продолжает действовать. Но долго не живет. Они говорят, со временем твои кости станут хрупкими…

– И все? В этом вся угроза? Чума остеопороза? – Скэнлон громко рассмеялся. – О да, зовите дезинсекторов и всеми силами…

Звук от удара руки Роуэн по столу прозвучал как выстрел.

– Позволь рассказать тебе, что случится, если эта штука вырвется наружу, – тихо произнесла она. – Поначалу ничего. Нас очень много, понимаешь. Поначалу мы одержим верх чистым количеством, модели предсказывают множество стычек и ложных стартов. Но в конце концов она закрепится. Потом победит обычные бактерии разложения и монополизирует нашу неорганическую питательную базу. Это подрежет всю трофическую пирамиду на корню. Ты, я, вирусы и гигантские секвойи – все вымрет из-за нехватки нитратов или еще чего-нибудь столь же нелепого. И добро пожаловать в Эпоху Бетагемота.

Скэнлон сначала промолчал, а потом переспросил:

– Бетагемота?

– Через бета. Бета-жизнь. По контрасту с альфой, то есть всем остальным. – Роуэн тихо фыркнула. – Кажется, они назвали его в честь чего-то из Библии. Животного. Пожирателя травы.

Скэнлон потер виски, голова кипела от информации:

– Если предположить, что все, сказанное тобой, правда, это все равно лишь микроб.

– Ты хочешь завести речь об антибиотиках. Большинство из них не сработает. Остальные убьют пациента. И мы не сможем приручить вирус, чтоб сразиться с ним, поскольку Бетагемот использует уникальный генетический код. – Скэнлон открыл рот; Роуэн предупреждающе подняла руку. – Теперь ты предложишь построить что-то с нуля, приспособленное к генетике Бетагемота. Мы работаем над этим, но этот вирус использует одну и ту же молекулу для репликации и катализа; ты хоть представляешь, насколько это осложняет дело? Они говорят, что в следующие несколько недель мы, наконец, сможем узнать, где кончается один ген и начинается другой. Только тогда мы можем попытаться расшифровать алфавит. Потом язык. И лишь затем сможем построить нечто, чем можно его победить. А потом, если и когда мы начнем контратаку, случится одно из двух. Или наш вирус уничтожит врага так быстро, что разрушит собственное средство перемещения, в результате у нас на руках окажутся отдельные жертвы, которые никак не изменят проблему в целом; или же наш вирус начнет действовать слишком медленно и не сможет наверстать упущенное время. Классическая хаотическая система. Нет практически никаких шансов, что мы сможем настроить летальность как надо. Локализация Бетагемота – наш единственный выбор.

Все время, пока Патриция говорила, ее глаза оставались странно темными.

– В конце концов, ты, похоже, все-таки знаешь пару деталей, – тихо заметил психиатр.

– Это важно, Ив.

– Пожалуйста, зовите меня доктор Скэнлон.