Питер Уоттс – Это злая разумная опухоль (страница 46)

А почему, собственно, нам не уйти из облака?

Вспомните идею, лежащую в основе «Звездного крейсера „Галактика“» Рона Мура: единственный способ победить высокотехнологичного противника – удариться в ретро, вернуться во времена, когда ни один компьютер не был частью сети, когда звездолетами управляли, двигая рычаги и крутя вентили. Это было восхитительное сюжетное объяснение для анахронической атмосферы, свойственной всему – хоть «Чужому», хоть «Светлячку», хоть «Звездным войнам», – для той эстетики облезающей краски, которая пробирает нас до глубины души, хотя, до того, как Мур придал ей контекст, никакой логики в ней не было.

А теперь это нечто большее. Теперь это стратегия. Потому что теперь мы знаем, что УНБ встроило лазейки в каждую версию Windows, начиная с XP – но не в старый пыльный Win-95. И, хотя полный отказ от выхода в интернет для большинства из нас чрезмерен, нет никакой причины не держать самое личное на отдельной машине без доступа к сети.

Брюс Шнайер[140] замечает, что, если шпикам достаточно сильно захочется до вас добраться, они доберутся. Даже если вы вообще уйдете из сети, они всегда могут усесться в фургон на улице и прочитать ваши слова по губам через окно спальни при помощи лазера. Однако такой мороки заслуживает лишь самая ценная добыча. Они соберут о нас всю возможную информацию, если сделать это будет дешево и легко; поэтому интернет – лучший друг всякого шпика. Однако установка регистратора нажатия клавиш на чью-то домашнюю машину требует времени и труда; а тем более – заражение флешки, которую когда-нибудь могут вставить в отключенный от сети компьютер. Большинству из нас дозволено хранить все те секреты, которые нельзя раскрыть с помощью доносов и поисковых алгоритмов.

Однако это совсем неэтичный подход. Сплошная экономическая целесообразность. Разве не здорово было бы, если бы им было проще заполучить всю информацию, если бы не существовали TOR, или PGP-шифрование, или… эй, раз уж мы об этом заговорили, разве не здорово было бы, если бы все данные хранились в облаке? Мир все равно движется в этом направлении, но разве не здорово было бы ускорить процесс, выполоть луддитов и недовольных, которые отказываются взглянуть реальности в глаза и подчиниться программе?

Когда я объясняю кому-нибудь, почему меня нет в твиттере, на меня смотрят как на старого пердуна. Сегодня отказ от регистрации в соцсетях[141] считается капризом и старомодностью. Но еще немного – и это будет считаться не просто стариковской причудой, а бестактностью; а чуть позже – не бестактностью, а поводом для серьезных подозрений. А чего этот мужик вообще боится? С чего он так беспокоится, если ему нечего скрывать?

Мы все знаем, что о проблемах конфиденциальности зудят только те, кто задумал что-то нехорошее…

Физика надежды

(Блог, 28 июня 2016 года)

Никогда особенно не любил физику.

Не только из-за математики. Мне не нравится то, о чем рассказывает нам современная физика: например, что время – это иллюзия. Что мы живем в реальности, где все, что когда-либо было и когда-либо будет, существует всегда: статичные временны́е линии, замурованные в «блочной Вселенной», словно нити в янтаре. Пусть я и помню, что почесал голову, прежде чем написать это предложение, но это всего лишь один застывший кусок меня с кучей застывших воспоминаний. В следующем мгновении находится еще один кусок с координатой t+1 и чуть более обширными воспоминаниями, и он, поскольку помнит прошлое, верит, что движется сквозь время. Но в реальности – видной целиком из некоего более высокого измерения – мы существуем на столешнице, на которой ничто не движется, ничто не изменяется, ничто не исчезает.

Я ненавижу эту картину мира. Мое нутро восстает против ее мрачного контринтуитивного детерминизма. Но я не физик, а все мы знаем, насколько ошибочно бывает нутряное чутье. Мне это не нравится, но что я знаю? Я ничего не знаю.

О Ли Смолине этого сказать нельзя. Почтенный физик-теоретик, сооснователь всемирно известного Института теоретической физики «Периметр», автор вышедшей в 2013 году книги «Возвращение времени»[142]. Я только что ее прочитал. Она дарит мне надежду. Она говорит, что мое нутро было право с самого начала. Мы действительно переходим из одного мгновения в другое. Этот поток, который мы воспринимаем, не иллюзорен. Время реально.

А вот пространство – брехня.

Представьте Вселенную как состоящую из узлов решетку; единственный способ попасть из одного места в другое – скакать по узлам между ними, как по камням в ручейке. Чем больше у решетки измерений, тем меньше число прыжков, нужных для перемещения между двумя точками: Смолин приводит аналогию с сетью сотовой связи, благодаря которой вы находитесь в одном шаге от миллиардов «ближайших соседей».

Однако для активности этих высших измерений нужна энергия. В молодой, горячей Вселенной – сразу после Большого Взрыва – энергии было завались; измерений – куча, и все находилось всего в одном сотовом скачке друг от друга. «Пространства» тогда, по сути, не было. По мере остывания Вселенной высшие измерения схлопывались; телефонная сеть отключалась, сплющивая реальность в режим энергосбережения, где только те немногочисленные локации, что примыкали друг к другу в трех измерениях, могли считаться «ближайшими». Теперь, чтобы куда-то добраться, вам приходится прыгать по мириадам низкоразмерных узлов. Вам приходится пересекать «пространство».

Суть в том, что пространство не является фундаментальным свойством реальности; оно появилось в результате коллапса после истощения энергии. Вот какую историю продает нам Смолин: нет никакого пространственно-временного континуума. Есть только время.

Физика ошибается.

Согласно «Возвращению времени», физика сбилась с пути дважды. В первый раз – когда начала путать карты с изображенными на них территориями. Большинство физических уравнений т-симметричны; они работают одинаково что в одном, что в другом направлении. Они вневременные, эти законы, которые так хорошо описывают наши впечатления от реальности; поэтому, подумали ученые, реальность тоже может быть вневременной. Когда мы впервые начали рисовать на бумаге графики движения и массы – где каждое мгновение есть неподвижная точка на какой-то статичной оси – нас соблазнила модель блочной Вселенной.

Второй неверный поворот Смолин называет «Космологическим заблуждением»: безосновательной экстраполяцией частного на универсальное. Физика изучает системы в изоляции; например, вы же не станете учитывать гравитационное влияние Сверхскопления Девы, рассчитывая траекторию шара в местном боулинг-клубе. Вы игнорируете незначительные переменные, вы устанавливаете границы из необходимости. Вы прячете физику в ящик и оставляете определенные константы – законы природы, например – снаружи. Эти законы проникают в ящик и творят свое волшебство, но объяснять их вы не обязаны; они просто существуют.

В ящиках физика работает очень хорошо. Проблемы возникают, когда вы экстраполируете эти ящичные открытия на Вселенную в целом. Когда вы говорите обо всем бытии, нет никакого «снаружи», никакой иной области, из которой вневременные законы природы могут проникнуть внутрь и сделать свое дело. Неожиданно вам приходится объяснять все то, что раньше можно было принимать за аксиому. И вот вы начинаете возиться с бранами и суперструнами; вы ссылаетесь на бесконечное число параллельных вселенных, чтобы увеличить статистическую вероятность того, что некоторые из них будут работать так же, как наша. Если Смолин прав, солидная часть современной физики – это попытка навязать «внешний мир» Вселенной, у которой его нет. И, поскольку мы пытаемся применить частные открытия к тотальности, в которой те не работают, наши модели рушатся.

Альтернатива Смолина куда проще воспринимается нутром – и в то же время кажется еще более радикальной. Все на свете влияет на все на свете, говорит он; это касается и самих законов физики. Они не являются вневременными или неизменными; вся остальная Вселенная влияет на них точно так же, как они – на Вселенную.

С течением времени, говорит он, они развиваются.

Все согласны, что в первые мгновения после Большого Взрыва Вселенная была нестабильна: универсальные законы и константы могли принять совершенно иные формы, нежели те, которые приняли, когда она наконец сгустилась в свою нынешнюю конфигурацию. Сильные и слабые ядерные силы могли принять иные значения, гравитационная постоянная могла оказаться отрицательной, а не положительной. Смолин предполагает, что законы природы до сих пор не устоялись, даже сейчас; скорее, они – результат своего рода непрерывного плебисцита. Реакция Вселенной на X+Y зависит от броска костей, утяжеленных опытом прошлого. Корреляции, изначально случайные, со временем крепнут; если в прошлом результатом X+Y были в основном две единицы, то в будущем они станут выпадать все чаще.

К нашему времени игра длится уже 15 миллиардов лет. Эти прецеденты стали настолько тяжелы, корреляции настолько сильны, что мы принимаем их за законы; увидев X+Y, мы никогда не наблюдаем иного результата, кроме двух единиц. Однако другие исходы возможны – просто очень, очень маловероятны. (Представьте себе двигатель бесконечной невероятности из «Автостопом по галактике», превращающий ракету в кашалота или горшок с петуниями.)