Питер Уоттс – Crysis. Легион (страница 43)
Я не могу встать – нет сил. Поэтому ползу, волочу себя по мостовой, словно параплегий, к машущим рукам и призывным голосам. Меня подхватывают, отрывают от земли, закидывают наверх – и мостовая медленно удаляется. Индикатор заряда на экране постепенно желтеет, чувствую: система потихоньку приходит в себя. «Циклоп» уносится в небо, мне дают грузовую стропу, я ухватываюсь для страховки и выглядываю наружу, смотрю на поле боя, полное опустелой машинерии. Экзоскелеты и панцири валяются бессмысленными грудами металла, словно хозяева в мгновение ока унеслись на инопланетные небеса. Но ведь не унеслись же – вытекают потихоньку, капают из щелей чудо-оболочек, собираются в студенистые вязкие лужи.
– Взрывной каталитический аутолизинг, – формулирую вдруг и отчего-то понимаю смысл этих слов.
Мне случалось видеть биологическое оружие. Я был поблизости, когда в самом начале Водяных войн египтяне выпустили раскачанный до предела некротизирующий фасциит на сирийцев. Я видел, как эта гадость прямо на глазах жрала мясо, обнажая кости, – будто ролики из «Дискавери», где показывают в ускоренном темпе развитие болезни. Бедняги, которых угораздило заразиться, умирали за минуты, раны просто кипели, пуская пар, – так сильно раскручена была скорость стрептококкового метаболизма. Проектировщикам пришлось скроить новую серию бактериальных энзимов, способных переносить жар.
Но по сравнению с преображенными спорами те стрептококки – ноль без палочки. Я никогда не видел, чтоб микродрянь убивала с подобной скоростью.
Если Харгрив способен на подобное со связанными руками, так развяжите его, спустите с поводка, а сами убирайтесь с дороги.
Описать полковника Шермана Барклая можно двумя словами: усталость. И страх.
Но боится он не смерти – едва ли, нося столько шрамов, человек не установил еще перемирие с личной смертностью. Он страшится неудачи. Он сейчас – глава окрестного человечества в центре апокалипсиса, взводы таращатся на него, затаив дыхание, ждут его слов: а что, если не справится, не вытянет ответственности? Мы обречены, такой Судный день нам и не снился, но к неизбежному проигрышу можно прийти по-разному. Шерман Барклай уже смирился, перепробовал все и убедился: искать нечего, нужно лишь стиснуть зубы и шагать к финалу, и бояться ему осталось не осьминожек, а разве что скверной позорной гибели.
Роджер, можешь вообразить, что же его по-настоящему испугало? Знаешь, чего он взаправду забоялся, увидевши, как взвод цефов превращается в говяжий холодец прямо на глазах? Я заметил, как только меня заволокли в СВВП, я смотрел на его лицо, когда мы снялись и взлетели.
Он испугался надежды.
Понял Барклай: Натан Голд оказался прав, – кто бы мог подумать? Полковнику больше не нужно решать: предпочесть дикую теорию или спасение человеческих жизней. Полковник видел Н-2 в действии, треклятая штука может сделаться настоящим бичом цефов, гребаной черной смертью всего осьминожества – если только сумеем ее настроить, довести до ума. Комбинезон весь ход войны может повернуть.
Что будете делать, если уже смирились с неотвратимой гибелью, а кто-то вдруг предложил спасение? Любая надежда на спасение среди апокалипсиса неизбежно кажется фальшивкой, предназначенной лишь для того, чтобы подорвать веру в себя. Она искушает мечтами о воображаемом счастливом будущем, о жизни после того,
Полковник Шерман Барклай пытается решить, стоит ли ему надеяться, смеет ли он надеяться.
Таймс-сквер становится меньше и дальше. На ней снова движение – явилась новая команда цефов. Похоже, зараза их не берет – харгривовские споры-перебежчики, наверное, все уже израсходованы. Скверно, что он не напрограммировал им жизнь подольше. И совсем уж плохо, что не запрограммировал их размножаться, как и полагается приличной заразе Судного дня. То-то радости краснокожим, если б ветрянка косила бледнолицых чужаков, а своих не трогала.
Увы – хватит тешиться фантазиями, пора возвращаться к персональному апокалипсису. Он покамест в самом разгаре.
Я живее, чем показалось на первый взгляд: харгривовский микробный взлом забрал не так уж много энергии, но потребовал отдать ее сразу и быстро, а у Н-2 невысокий предел по количеству джоулей в секунду. Приятель Н-2 не то чтобы много крови потерял и отключился – а вроде как разогнулся слишком резко и быстро. Теперь его силу не сосут миллиарды крошечных ртов – и старина опять восстановился, индикатор почти уже зеленый. Но дозаправиться не помешает, а под рукой прямо у хвостового люка две подходящие розетки. Я подключаюсь и позволяю комбинезону питаться, Барклай же отправляется в кабину пилотов. Четыре дюжины жадных глаз смотрят ему в спину, пара-другая – на меня.
Кто-то даже улыбается.
Иду в кокпит – и застаю Барклая препирающимся со знакомой физиономией, красующейся на экране видеосвязи.
– Мы пытались эвакуироваться, думаете, мы не пытались? – вопит Голд на экране. – Я ж говорю: они набросились как саранча. Да мы полпути к Гарлему не сделали, несчастный поезд с рельсов сошел! Хоть сейчас меня послушаете? Нам нужно пробиться к «Призме»! Это наша единственная надежда! Если у кого и есть ответы на все вопросы, так это у Харгрива. Я работал на старика всю жизнь, уж я-то знаю. Он точно самый дока по всем комбинезонным делам. Кто-то должен пойти к нему и привести сюда.
Полковник Барклай не любит гражданских, а уж этого – втрое. Харгрива же не любит еще больше. Но куда денешься, когда только с ними связан его новый страх – и надежда. Потому полковник стискивает зубы, вдыхает глубоко и кивает. А после велит пилоту взять курс на «Призму».
Пилот смеется.
– Сэр, да машина чуть дышит. Масса повреждений: подача топлива нарушена, пробоины – мы течем как подколотая свинья. Теряем горючку.
– Насколько близко сможем подлететь?
Пара секунд задумчивости, лихорадочных прикидок в уме.
– Южный конец острова максимум – и то не факт.
– Сделай фактом, – велит полковник, и мы кренимся влево.
– Посмотри на них, – велит мне Барклай.
И я смотрю на солдат: ожоги, пулевые раны, отрешенные, безразличные взгляды. Половине этих людей нужно в терапевтическую кому. А остальным и вовсе в могилу.
– Пойдешь один, – говорит полковник.
Знаешь, Роджер, по мне, оно и лучше.
Достало меня – брести через ад в супершкуре, пока обычные солдаты – и лучшие, чем я, солдаты – сгорают, будто мотыльки, в пламени вокруг меня. Сколько б людей со мной ни отправили, я всегда в одиночестве.
– Встретим тебя на другой стороне, – говорит Барклай. – Прикроем выход. У нас в поезде крепкие ребята и девчата, они сейчас конвоируют гражданских, но скоро освободятся. Я вышлю команду встретить тебя и Харгрива на мосту Квинсборо.
Пожимает плечами и вздыхает, наверное, но я не слышу вздоха за рокотом движков.
– Пошлю с ними и Голда. Может, посоветует дельное.
На приборной доске мигает красный огонек, пищит.
– Прибыли, – сообщает пилот. – Если здесь его не высадим, домой не вернемся. Я спущусь, насколько смогу, но топлива у нас кот наплакал.
Снова топаю в хвост, Барклай уже впереди, нажимает кнопку – и хвостовой люк раскрывается, опускается подвесным мостом. Слева пляшут по ветру струи дыма – левый мотор горит вовсю.
– Удачи, морпех! Береги задницу!
Внизу катится Ист-ривер, на вид густо-черная, масляная – и спокойно-синяя в псевдоцветах инфракрасного. На мгновение кажется – реку полосуют очередями. Но нет, это всего лишь капли дождя.
Едва успеваю спрыгнуть – а СВВП уже направляется к берегу.
Вхожу в воду строго вертикально, ровно – идеальный прыжок. Река почти без всплеска смыкается над головой. Вокруг – кромешная темень, вода черным-черна, не видно руки, поднесенной вплотную к шлему, – и знаешь что, Роджер?
Мне абсолютно наплевать. Ни грамма страха, изводившего меня с восьмилетнего возраста. Ни проблеска.
Может, привыкаю – или Н-2 с БОБРом раскусили мою слабость и слегка помогли с самоконтролем.
И от этой мысли я пугаюсь – правда, на секунду, не больше. Я сижу в этой дряни уже часов двенадцать – или пятнадцать? И оно уже запустило щупальца так далеко, что способно управлять моими фобиями? Чего ж мне ожидать через день-два? Если задуматься, так особенными, не похожими друг на друга, уникальными нас делают именно наши маленькие прибамбасы, страхи и надежды. А если для выполнения миссии потребуется стереть мое «я»? Сколько правок мой рассудок вынесет, не переставая быть моим? А может, завтра проснусь вовсе не я, но нечто, всего лишь имеющее мою память?
Знаешь, Роджер, эта экзистенциальная муть вовсе не по мне, не привык я. Оно само по себе пробегает в мозгах за пару секунд между входом в воду и моментом, когда ноги касаются дна. Зависаю на мгновение в мутном черном потоке, затем, повинуясь физике в лице архимедовой силы, потихоньку всплываю – и страх начисто испаряется. Мысль остается, жуткий вывод о зыбкости моего «я» висит передо мной пугалом – но уже бесцветным, невыразительным, просто горстью слов. Могу спокойно созерцать перспективу быть стертым из моей же головы. Оно должно пугать до судорог – но не пугает. Я не ужасаюсь даже очевидной причине отсутствия страха.