Питер Страуб – Темная материя (страница 9)

О Мередит Брайт и Бретте Милстрэпе я ничего не знал, но, возможно, у каждого из них нашлось бы что рассказать, если б мне удалось их отыскать.

И конечно же, последней фигурой, оставшейся в пределах круга, была моя жена — Ли Труа, самая красивая женщина в любом окружении, одаренная интеллектом, бесстрашием, отменным здоровьем. Она содержала потрясающий дом, сделала выдающуюся карьеру члена правления, советника и антикризисного менеджера АФС. Муж любил ее, несмотря на несовершенство его преданности и фабулу его признанной успешной книги «Агенты тьмы». Книги, в которой он попытался понять необъяснимый случай на лугу. И которая могла быть рассмотрена как дань восхищения женщиной, которой она посвящалась. Да, почти все свои книги он посвящал жене. Благодаря мужу, то есть мне, у Ли всегда было и будет достаточно денег, чтобы никогда не волноваться о финансах. Однако Ли Труа тоже пострадала, пострадала жестоко, и, хотя последствия впервые дали о себе знать, только когда ей было уже за тридцать, она тотчас поняла, что причина — ритуал Мэллона на лугу.

Так они и остались, моя жена и бывшие друзья, — там, в их священном кругу. А я — здесь, по другую сторону, спустя несколько десятилетий по-прежнему недоумевающий, что с ними стряслось.

Хорошо знакомый голос на NPR подарил мне Готорна, а после Готорна — Гути Блая, до сих пор заключенного в чертовой психушке. А следом за Гути вдруг нахлынули другие воспоминания. Тощая борзая, летящая по снегу, шелушащаяся глазурь ледка на санках, распахнувшийся городской ландшафт западного Мэдисона, сверкающий стакан воды — как воплощение неизведанного… Самые близкие друзья, которые делили со мной все, пока я не отказался последовать за ними в ученичество: их красивые лица будто запылали передо мной. В них горело то, что мы значили друг для друга, и то, чего я никогда не знал и не понимал.

Что же их — каждого по-своему — не только сбило с пути, но вдобавок исковеркало им жизни? Комната поплыла перед глазами, почудилось, будто и в моей жизни все вдруг оказалось под угрозой.

Я должен знать; но тут же понял: я очень боюсь узнать, что же на самом деле произошло на лугу. И тем не менее я должен, и это сильнее страха перед тем, что выползет из-под камня, который собираюсь перевернуть. Все это время я ревновал друзей ко всему, что они увидели там, и неважно, что оно перекорежило их.

«Ее пристальный взгляд» только что зачах. Но хотя меня притягивали зловещие разоблачения детектива Купера о семье Хейварда — «Две темные звезды», «Прямое наследование чудовищной психопатологии», и несчастный старый ожесточенный детектив, забирающий свои тайны в пропитанную пивом могилу, — на самом деле я вовсе не горел желанием отдать год жизни или больше их описанию.

Честное слово, я думал, это выше моего понимания. Агент и издатель тактично намекали на документальную книгу, но когда я стоял на кухне и вытирал неожиданные слезы, последняя мысль, какая могла прийти мне в голову, — это написать о потерянном мире, погубленных друзьях и том, что скрывала от меня жена. Даже если скрывала, чтобы защитить меня. Нет, понял я, не надо писать об этом. Сказать по правде, я не хотел проводить этот еще теплый и трепещущий мир, увиденный лишь краешком глаза, через все знакомые, порой мучительные и утомительные действия, из которых складывается написание книги. То, что я успел заметить мельком, тотчас умчалось в невидимость, как седой волос, уносимый белой метелью… Мне хотелось опыта того всегда исчезающего волоса, а не опыта превращения погони в литературное произведение.

Ну и ладно. Может, книги у меня и не было. А что было точно — идея, рожденная необходимостью.

Первым делом я как следует успокоился — настолько, что смог попадать по клавишам — и отправил в Вашингтон имейл жене. Речь шла не только о моем, но и о ее прошлом, и если я намеревался открыть то, что Ли упорно скрывала, она имела право знать это. Вместо того чтобы изображать творческий процесс, я засел смотреть по Интернету фильмы «Валли» и «Черный рыцарь» и приблизительно раз в час проверял почту с мобильного. Я не ожидал, что Ли ответит сразу, но в 6.22 по местному, а в 7.22 по ее времени она сообщила, что ей будет интересно посмотреть, как далеко я зашел. Ли пользуется различными программами распознавания речи, ее ранние попытки приводили к массе опечаток и ошибок, но сейчас сообщения были почти идеальными. И ответила она так быстро, объяснила Ли, потому что сию минуту узнала новость, которая может меня заинтересовать. Пару лет назад Дональд Олсон попал в неприятную историю, она слышала, что через день-два его должны выпустить из тюрьмы, и он будет благодарен, если найдется местечко, где пожить первые дни на свободе. Если я не против, то могу встретиться с ним за ланчем где-нибудь в Чикаго, и, если он «выдержит испытание», можно предложить ему нашу комнату для гостей. Лично она не против, заверила меня Ли.

Я поблагодарил ее за информацию о старом друге и добавил, если она вправду не против, я, пожалуй, так и сделаю. Как, осмелюсь спросить, она узнала о делах Олсона? И как мне с ним связаться?

«Ты же знаешь, у меня свои каналы, — пришел ответ. — И не стоит ломать голову, как написать Дону. Я так понимаю, он предпочитает самостоятельно входить в контакт с людьми, а не наоборот».

«Тогда буду ждать его сигнала, — написал я. — Как ты? Хорошо проводишь время?»

«Жутко занята, дел по горло, — отвечала она. — Встречи, собрания, встречи. Порой, как говорится, «долго ждешь, да больно бьешь», но у меня в округе Колумбия полно друзей из ассоциации адвокатов, которые вроде бы с готовностью выслушивают мои жалобы. Пожалуйста, дай знать, как пойдет с Доном Олсоном, хорошо?»

В ответ я отпечатал «к., к.» — наше с ней давнишнее сокращение «конечно, конечно».

Последующие пару дней я читал, смотрел фильмы, гулял и ждал звонка. И дождался.

Тоска Гути

Спустя два или три года я узнал все, что должен был, о постигшем моих друзей несчастье там, на лугу агрономического факультета, и собрался приступить к работе над новой книгой, не имеющей к этому никакого отношения. В момент странного внутреннего состояния, когда пробуждаются десятки мелких понятий и представлений, взглядов и идей, я вдруг ощутил перспективу для рассказа. Он лишь косвенно затрагивал основной сюжет истории Мэллона и моих друзей, доставшейся мне в виде фрагментов. Даже в самом начале я знал, что в глубине души никогда не хотел превращать ее либо в откровенный вымысел, либо в этакое «ни то ни се», так называемую «творческую документалистику». Это должен быть рассказ, балансирующий на узкой грани между домыслом и мемуарами и основанный на воспоминаниях Говарда Гути Блая, которыми он поделился со мной, когда жил по соседству в бывшем жалком отеле «Кедр». Там Гути встретил любовь своей жизни, и они вдвоем перебрались в богатый северный пригород. Мы много времени провели вместе, Гути, моя жена и я, и мы с ним вдвоем вели сокровенные разговоры, и он рассказал мне, что случилось 15 октября, перед великим событием — в день «репетиции».

Лишь с немногими незначительными изменениями, думал я, мне удалось вытянуть кое-что интересное из странной, мутной истории. Истории о подготовке к чему-то недосягаемому. В кои-то веки идея работы с педантичной правдой Купера будоражила меня, и я отложил новый роман и три недели посвятил написанию текста, который назвал «Тоска Тути». Тути — это, разумеется, Гути, Спенсер Мэллон — Декстер Фэллон, Кроха Олсон — Том Нельсон, и все в таком духе… Когда я закончил работу, она показалась мне очень даже неплохой, но я понятия не имел, что делать с ней. Я отправил ее прикрепленным файлом Дэвиду Гарсону, но он ни словом не отозвался: я решил, он просто из вежливости не хочет меня расстраивать. Единственной альтернативой было ее исчезновение в киберпространстве. Так или иначе, возможность публикации в «Нью-Йоркере», похоже, растаяла. Вскоре я убрал с рабочего стола папку с этим материалом в директорию «Рассказы» и почти забыл о ней.

Тогда я не понял, что махнул рукой на рассказ с такой легкостью, поскольку никогда не задавался целью его опубликовать. Целью было написать его. Я хотел его написать — я хотел взглянуть на события глазами семнадцатилетнего Говарда Блая, — поскольку только так и никак иначе я мог присоединиться к Миноге и всем остальным хотя бы на время путешествия, в котором отказался участвовать. В воображении я мог пережить то, что они пережили в реальности. «Больничные» части рассказа основывались на том, что я видел, когда приходил в Ламонт с Дональдом Олсоном, бывшим нашим славным Крохой.

Когда я собрался с духом и дал Крохе распечатку, он держал ее дня два-три и вернул с натянутой улыбкой, понять которую мне не удалось. Дональд сел и сказал:

— Обалдеть… А я-то думал, Мэллон волшебник. Все так, будто там, рядом со мной, все время был ты.

Ну а ниже я приведу рассказ Говарда Блая, почти слово в слово, о том, как из-за ошибок ранней молодости он провел десятилетия в лечебнице. Гути был крепко скован собственной историей. Думается мне, он знал, что пройдет много времени, пока он сможет вновь обрести себя, обрести людей, о которых с такой любовью вспоминал в больничной палате.