Питер Страуб – Пропавший мальчик, пропавшая девочка (страница 3)
– Думаю, тебе следует знать: Нэнси вчера днем внезапно скончалась. Это… Это случилось неожиданно, ты, наверное, заметил, я все еще в шоке. В шоке… Такое, наверное, не сразу проходит, а?.. Можешь прямо сейчас не отвечать, но дай мне знать, если захочешь приехать, – церемония прощания в пятницу, похороны в субботу.
Филип будто наговаривал сообщение на автоответчик.
– Не думаю, что тебе захочется надолго у нас остаться, да? Ты никогда здесь не задерживался.
У Тима больно сжалось сердце, когда он попытался представить, что сейчас творится в душе Марка.
Он опомнился и заметил, что сидит, прижав руки к макушке, словно пытается удержать новую информацию, не давая ей вылететь и начать метаться по номеру отеля, разбрызгивая кровь. Всем сердцем понимая, что чувствует Филип, Тим опустил руки и на мгновение сконцентрировался на своем дыхании. Какие слова он найдет для брата?
Вслед за этим вопросом хлынул мощный прилив горя и отчаяния, а в центре его – пронзительная жалость к Нэнси Андерхилл, к тому, что ей пришлось пережить в предшествовавшие трагедии недели. Это было чудовищно. Тим тут же принял решение: он не уедет из Миллхэйвена до тех пор, пока не узнает, почему Нэнси покончила с собой. Как будто она дала ему такой наказ.
Я зарегистрировался в «Форцгеймере», и как подтверждение того, что я вернулся в родной город, звуки Миллхэйвена стали наполнять мой слух. Мелодичный звоночек компьютера, извещающий о приходе нового сообщения от моего племянника Марка; грохот с размаху захлопнутой Филипом двери. Даже прокуренный, скрипучий голос отца. Может, прислушаться повнимательней, и в круговерти всех этих голосов прозвучит и голос Нэнси?
Голос Нэнси был мягким и нечетким. Как-то раз она спросила меня: «Как, интересно, ты пишешь книги?» Душа уходит в пятки, отшутился я. Она мило рассмеялась, полуприкрыв глаза Нэнси работала в компании «Миллхэйвен газ», занималась разбором жалоб клиентов. Филип, заместитель директора неполной средней школы Джона Куинси Адамса («Куинси»), хотел, чтобы она ушла с работы, потому как считал то, что на его жену орут день-деньской, унижает его достоинство. Хотя, если разобраться, в этом смысле ее работа мало чем отличалась от его. Нэнси же находила свое занятие забавным, и это раздражало Филипа. Если она хочет продолжать каждый день ходить в эту свою контору, Нэнси должна хотя бы из приличия доказать, что дело того стоит, – такова была точка зрения Филипа.
– С утра до вечера эти безмозглые черные кретины обзывают ее сучкой, – громким театральным шепотом жаловался Филип. – Разве можно терпеть такое, а?
– Филип, – возражала Нэнси, – они не безмозглые и не кретины, к тому же не все черные. Они просто боятся умереть от переохлаждения, если им отключат газ. Работа у меня такая, вот и все.
– И «такая» твоя работа достойна белого человека? – очень хотел знать Филип.
Должность Нэнси в газовой компании можно было бы назвать трудной, но работу она не бросала. По вечерам она готовила для Филипа и Марка. Бесспорно, все хлопоты по дому ложились на ее плечи, и она трудилась за двоих, но, уверен, редко жаловалась на судьбу. Для девушки из Пигтауна Филип был неплохой партией. Подающий надежды педагог, он уже каждый день надевал пиджак и галстук. Вероятно, когда-то Филип разоткровенничался с ней, может, блеснул чем-то, чуть приоткрыл душу – и этого на первое время хватило. Подумать только, чего ей стоило терпеть того человека, каким Филип впоследствии стал. Я вспомнил блеск в ее глазах, когда она бежала открывать мне дверь, – блеск, который я разглядел сквозь дверную сетку. Огромный потенциал для большого чувства, впоследствии подавленный, неиспользованный и востребованный разве что сыном.
Хочу знать, почему ты убила себя.
Смертельная болезнь? Филип сказал бы мне. Несчастливый роман? Не настолько романтичной натурой была Нэнси и не настолько глупой. Неодолимый стыд? Если не стыд – то чувство вины? Вины – за что? За несделанное, неосуществленное, что легло на плечи Нэнси клеймом?
Мужественная, преданная, покорная, разочаровавшаяся, искренняя и честная – вот такой была Нэнси. Отравленная давней виной – когда-то она могла вмешаться и помочь, но отступила, и случилось несчастье. Что еще? Где-то, думается мне, замешан страх, много
Вот где, по-моему, надо искать суть, я чувствую это.
Мне припомнилось то, что иногда происходило со мной в Бангкоке в конце семидесятых: предчувствие смерти. Смерти реальной, которая, весело пританцовывая, преследовала меня на переполненных улицах, засылала передо мной как знамение или символ обнаженную вьетнамскую девушку, бегущую через площадь Пэтпонг, – девушку, показывающую залитые кровью ладони всему миру.
Так заманчиво сделать историю Нэнси подобной моей истории. Зловещее создание украдкой неотрывно следит за тобой – однако в отличие от меня Нэнси не удалось спастись от ужасной смерти… Что до меня, обнаженная вьетнамка принесла мне некое подобие избавления, она вернула мне воображение; а вот Нэнси… Для Нэнси это закончилось трагедией.
Я пока не могу разобраться в этом. Все как будто складно, но если взглянуть беспристрастно, очень уж похоже на побочный продукт моего собственного сюжета. Не говоря уж о моем воображении.
Прошлое Нэнси… Мне действительно хочется увидеть его, хоть разок реально
Из этого самого окна гостиничного номера на четвертом этаже «Форцгеймера» Тим Андерхилл и Майкл Пул когда-то смотрели вниз на заснеженную Джефферсон-стрит: водитель машины, которую автобус вжал в сугроб, в ярости лупил запаской по борту автобуса, продолжавшего медленно двигаться в сторону Соборной площади.[5] В тот час нам казалось, что Миллхэйвен, который мы видим, – настоящий.
Редкие машины вяло скользили по расплавленной под солнцем Джефферсон-стрит. Прямо внизу служащий «Форцгеймера» в форменной рубашке с короткими рукавами сидел развалясь напротив гостиничного счетчика платной парковки. На той стороне улицы сгорбленный старичок в полотняном костюме, галстуке-бабочке, соломенной шляпе – образец традиционного среднезападного преуспевания – ковылял вниз по красно-кирпичным ступеням миллхэйвенского «Атлетического клуба». Наверное, удалившийся на заслуженный отдых судья или врач, который возвращается домой после тарелочки томатного супа и филе индейки. От выцветшего красно-кирпичного фасада клуба атлетов за его спиной веяло устойчивостью, миром и традиционностью; хоть и менее устойчивый, старикан вызывал те же ассоциации. Тим наблюдал, как напряжение отпустило его, лишь только он шагнул с последней ступени на тротуар. Интересно, подумал Тим, где «доктор» припарковал свою машину? Все возможные парковочные места перед клубом были свободны.
Работая локтями, будто в сильной спешке, старик в веселенькой шляпке и щеголеватом галстуке-бабочке пересек тротуар, быстро посмотрел налево-направо, затем, резко подняв плечи, ступил на проезжую часть Джефферсон-стрит. Тиму отчего-то вдруг показалось, что он уже не выглядит мирным: для пожилого человека, только что отобедавшего, «доктор» двигался с какой-то неуклюже-дерганой поспешностью.
Словно зловещая колесница из мира грез, длинный черный автомобиль старинного вида будто из ниоткуда появился на Джефферсон-стрит и понесся прямо на старичка. Тим замер у окна – «доктор» обладал большим присутствием духа: помедлив мгновение, он сделал шажок назад, к тротуару, не спуская глаз с летящей к нему машины. Черная колесница мгновенно подкорректировала свой курс к изменившей положение мишени.
– Старик, убирайся оттуда! – громко сказал Тим, все еще отказываясь верить, что стал свидетелем попытки убийства. – Беги!
Как только машина вильнула влево к тротуару, старичок прыжком преодолел три фута проезжей части, приземлился на пятки и побежал. Служащий парковки «Форцгеймера» куда-то испарился. Черный автомобиль стремительно и плавно скользнул вперед и чуть в сторону со скоростью мангуста, преследующею кобру, и – соломенная шляпа взметнулась в воздух.
– Нет! – закричал Андерхилл и ткнулся лбом в холодное окно.
Полотняное плечо и седая голова мелькнули и исчезли, стертые длинным телом черной машины.
Дыхание Тима затуманило стекло.
Колеса неумолимо перемололи тело. Миновала ужасающе долгая секунда, возможно – две, и автомобиль, набирая скорость, помчался к Гранд-авеню. Старичок лежал неподвижно на асфальте: длинные ноги поджаты, одна рука откинута в сторону. Тим безуспешно пытался припомнить номер машины.
Неужели никто не видел убийства? Тим кинулся к телефону на столе, затем – к окну, чтобы вновь взглянуть на место преступления. Вот теперь на улице было полно народу. Двое парней в просторных куртках – один в пыльно-красной, второй – цвета морской волны – стояли у машины со стороны водителя. У того, что в синей куртке, была «длинноклювая» черная бейсболка, козырьком закрывавшая пол-лица. Еще один мужнина и молодая женщина подбежали к старичку в полотняном костюме и, пока Тим наблюдал, протянули ему руки. А тем временем старичок – как оказалось, не только не погибший, но, похоже, и не пострадавший – вдруг поднялся и сел Молодая женщина с наушниками спешно пробилась сквозь небольшую толпу, держа в руке канотье. Мужчина в фетровой шляпе и костюме в тонкую полоску выбрался из машины, показал рукой назад, в дальний конец улицы и кивнул на что-то, сказанное парнем в бейсболке. У «полосатого костюма» тоже был наушник.