Питер Страуб – Магия кошмара (страница 77)
Он наклонил голову, закрыл глаза и поднял свой указательный палец. На кухне задребезжал телефон.
– Он делал такое уже тысячи раз, сэр, – сказал мистер Кафф, – и я каждый раз это с удовольствием наблюдаю.
Мистер Монкрифф внес аппарат через дверь из кухни, сказал: «Это вас, сэр», и положил трубку в мою ожидающую руку. Я произнес традиционное приветствие, мечтая услышать чей угодно голос, кроме…
– Вендалл Нэш, сэр, – раздался в трубке высокий, дребезжащий голос шефа полиции. – Звоню вам из… Мне жаль сообщать вам об этом, но у меня для вас очень плохие новости. Ваше имение Грин-Чимниз начало гореть примерно в полночь прошлой ночью, туда приехали все наши пожарные, и ребята работали, как звери, пытаясь спасти хоть что-нибудь, но иногда победить огонь невозможно, что ты ни делай. Лично я очень переживаю из-за случившегося, однако, по правде говоря, я никогда в жизни не видел такого огня. Мы чуть не потеряли двоих людей, но, похоже, они выкарабкаются и все будет нормально. Все остальные ребята все еще там, пытаются спасти хотя бы несколько деревьев.
– Ужасно, – сказал я. – Пожалуйста, позвольте мне поговорить с моей женой.
Далее последовала говорящая тишина.
– Миссис не с вами, сэр? Вы хотите сказать, что она была там?
– Моя жена уехала в Грин-Чимниз вчера утром. Я разговаривал с ней по телефону днем. Она собиралась работать в студии, отдельном здании на некотором расстоянии от дома, и обычно она спит прямо в студии, когда работает допоздна. – Говоря эти вещи Вендаллу Нэшу, я чувствовал себя так, будто создавал альтернативный мир, другой город, другое имение Грин-Чимниз, где другая Маргарита занималась в студии и осталась там ночевать, как обычно. – Вы проверили студию? Вы, конечно же, найдете ее там.
– Должен признаться вам, сэр, что мы этого не сделали, – сказал он. – Огонь коснулся и этого маленького здания, но стены еще стоят, и можно определить, что есть что, мебель это или аппаратура. Если бы она была внутри, мы бы нашли ее.
– Значит, она вовремя выбежала, – сказал я, и на миг это стало правдой: другая Маргарита избежала пламени и теперь стояла, онемев от шока и завернутая в одеяло, неузнанная среди любопытной толпы, всегда собирающейся вокруг несчастий.
– Возможно, но никто ее пока не видел, а мы уже поговорили здесь со всеми. Может, она уехала вместе с кем-нибудь из слуг?
– Все слуги в отпуске, – сказал я, – она была там одна.
– Ух-ух, – произнес он. – Подумайте, сэр, может, у кого-нибудь были серьезные причины ненавидеть вас? Какие-нибудь враги? Потому что пожар не возник естественным образом, сэр. Кто-то поджег дом, и он знал, что делает. Вам приходит кто-нибудь на ум?
– Нет, – сказал я. – У меня есть недоброжелатели, но не враги. Проверьте больницы и все остальное, что сочтете нужным, Вендалл, я прибуду на место по возможности скорее.
– Вы можете не торопиться, сэр, – сказал он, – я действительно надеюсь, что мы найдем ее, а днем мы уже сможем пройти по пепелищу.
Он сказал, что позвонит мне, если что-нибудь обнаружится в ближайшее время.
– Пожалуйста, Вендалл, – сказал я и заплакал.
Пробормотав что-то утешительное, чего я не понял, мистер Монкрифф исчез с телефоном, продемонстрировав в очередной раз пример учтивости.
– Надежда на то, что заведомо случившееся не случилось, это ценный духовный опыт, – сказал мистер Клабб. – Он заставляет осознать тщетность тщетности.
– Я умоляю вас, оставьте меня, – сказал я, все еще плача, – ради соблюдения приличия.
– Приличие накладывает на нас серьезные обязательства, – сказал мистер Клабб. – И ни одна работа не может считаться приличной, пока она не доведена до конца. Не нужна ли вам помощь, чтобы добраться до спальни? Мы готовы предоставить ее вам.
Я протянул трясущуюся руку, и он повел меня по коридорам. Две койки были установлены в моей комнате, а в ногах кровати выстроились два аккуратных ряда инструментов – «самых основных». Мистер Клабб и мистер Кафф принялись раздевать меня.
Десять часов спустя молчаливый шофер помог мне выйти из лимузина и придерживал меня под левую руку, когда я, прихрамывая, шел к людям в форме и полицейским машинам по другую сторону от открытых ворот. Почерневшие палки, которые когда-то были деревьями, торчали из проклятой земли, а вонь от мокрого пепла наполняла воздух. Вендалл Нэш отделился от других людей, подошел и без комментариев заметил мое одеяние, состоявшее из шляпы, жемчужно-серого кашемирового пальто, толстых перчаток, шерстяного угольно-серого в тонкую полоску костюма, а еще – темные очки и трость из ротанга. Была середина лета и середина дня. Он более внимательно посмотрел на мое лицо.
– Вы, ух-ух, вы уверены, что хорошо себя чувствуете, сэр?
– В некотором роде, – сказал я и увидел, как он моргнул при виде кровоточащего проема на месте переднего зуба. – Я поскользнулся наверху мраморной лестницы и пересчитал все сорок шесть ступенек, в результате – огромные шишки и синяки, значительная физическая слабость и постоянное ощущение того, что я замерзаю. Но кости целы, поэтому ничего страшного. – Глядя ему через плечо, я увидел четыре изолированные кирпичные башни, поднимающиеся из огромной черной дыры в земле: все, что осталось от Грин-Чимниз. – Есть ли новости о моей жене?
– Боюсь, сэр, что… – Нэш положил руку мне на плечо, и я не смог сдержать вскрик от острой боли. – Простите, сэр. Может быть, вам нужно в больницу? Ваши доктора разрешили вам весь этот долгий путь?
– Зная, как я переживаю о произошедшем, доктора настояли на моей поездке сюда. – Глубоко в черной пещере мужчины в объемных оранжевых космических костюмах и космических шлемах бродили по мокрому пеплу, то и дело роняя нераспознаваемые куски в тяжелые мешки такого же цвета. – Надеюсь, у вас есть для меня новости, Вендалл, – сказал я.
– Плохие новости, сэр, – сказал он. – Гараж сгорел вместе с домом, но мы нашли несколько кусочков, несколько осколков от машины вашей жены. Здесь был неслыханно сильный пожар, сэр, было очень горячо,
– Вы нашли обломки автомобиля, – сказал я, – полагаю, вы нашли и следы женщины, которой он принадлежал.
– Мы нашли несколько кусков костей плюс небольшую часть скелета, – сказал он. – Весь этот огромный дом рухнул на нее, сэр. Наши ребята – специалисты в своем деле, и они не надеются найти что-то еще. Поэтому, если ваша жена была единственным человеком в доме…
– Я понимаю, да, я понимаю, – сказал я, стоя на ногах только благодаря опоре на трость. – Как страшно, как ужасно, что все это правда, что наши жизни стоят так
– Сэр, я уверен, что это правда, и я хочу сказать, сэр, что ваша жена была совершенно особенным человеком, который всегда дарил нам всем радость, и надеюсь, вы понимаете, что все мы здесь, как и вы, хотели бы, чтобы все обернулось иначе.
На миг я вообразил, что Вендалл говорит о ее записях. Потом понял, что он пытался выразить удовольствие, которое он и все остальные получали от общения с Маргаритой, и они не в меньшей степени, чем мистер Клабб и мистер Кафф, но в большей, чем я, принимали это за ее истинный характер.
– Ох, Вендалл, – сказал я скорбным голосом, – это невозможно, никогда ничего нельзя исправить.
Он воздержался от похлопывания меня по плечу и отправил меня назад к строгостям образования.
Месяц – четыре недели – тридцать дней – семьсот двадцать часов – сорок три тысячи двести минут – два миллиона пятьсот девяносто две тысячи секунд – провел я под заботой мистера Клабба и мистера Каффа, и я верю, что в конце доказал, что я умеренно, сдержанно, среднеудовлетворительный объект, по причине чего я неумеренно и несдержанно горжусь собой.
– Вы – ничто в сравнении с леди, сэр, – сказал однажды мистер Клабб, увлеченно занимаясь мной, – но никто не может сказать, что вы ничто.
Я, сотни раз отрекшийся от заявления, что они не увидят моих слез, вытер с лица слезы благодарности. Мы прошли через пятнадцать стадий, известных новичку, потом через следующие пять и перешли, с частыми повторениями и возвратами назад, характерными для отстающего ученика, к восьмидесятой ступени художника, чрезвычайно удивленные грациозностью его нововведений. У нас были маленькие солдатики. У нас была зубная нить. Во время каждой из тех сорока трех тысяч двухсот минут, во время всех двух миллионов и почти шестисот тысяч секунд была темная, темная ночь. Мы шли через вечную темноту, и самая темная темнота самой темной ночи платила бесконечностью разнообразия текстур, от холода, скользкой сырости до вельветовой мягкости прыгающего пламени, потому что никто не мог сказать, что я ничто, и это была правда.
Потому что я не был ничем, я постиг Смысл Трагедии.
Каждый вторник и пятницу из этих четырех пасмурных недель мои консультанты и советчики любовно промывали и забинтовывали мне раны, одевали меня в самую теплую одежду (чтобы меня не продуло холодным ветром) и сопровождали в офис, где все считали, что я переживаю постигшее меня горе плюс к нему периодические бытовые травмы.
В первый из этих вторников раскрасневшаяся миссис Рэмпейдж оделила меня утренними газетами, стопкой факсов толщиной в дюйм, двумя дюймами юридических документов и подносом писем официального вида. Газеты описывали пожар и превозносили Маргариту; постепенно все более угрожающие факсы с заявлениями «Картвелла, Мунстера и Стаута», которые собирались уничтожить меня лично и профессионально вследствие моих постоянных отказов возвратить документы и все записи, имеющие отношение к их клиенту; письма, написанные от лица различных юридических фирм, представляющих моих таинственных джентльменов, сожалели об обстоятельствах, в связи с которыми у их клиентов возникло общее желание сменить своего финансиста. Эти юристы также требовали все важные записи, диски и т. д. и т. п. – срочно. Мистер Клабб и мистер Кафф бесчинствовали за ширмой. Я дрожащей рукой подписал документы и попросил миссис Рэмпейдж отослать их «Картвеллу, Мунстеру и Стауту».