Питер Страуб – Лучшее за год 2007. Мистика, фэнтези, магический реализм (страница 88)
Но большую часть времени моей одеждой оставалась свободная белая блузка или потертая полосатая, похожая на матроску рубашка, тоскливые черные шерстяные брюки, красные кеды, красный бархатный берет, который, когда мне было семнадцать, мама подарила на Рождество. Я постоянно курила «Мальборо», и если хватало денег, то в день уходило по три пачки, а одно время даже могла себе позволить глиняные трубки и табак «Borkum Riff». Трубки стоили доллар за штуку в табачной лавке в Джорджтауне. Слишком хрупкие, они легко бились, а владельцы клуба неизменно докучали мне, думая, что я торчу от какой-то дури прямо у них под носом. Так и было, но «Borkum Riff» тут совершенно ни при чем. Иногда я забывала о макияже, носила армейские хаки и накрахмаленную шерстяную морскую рубашку, которую выловила из мусорной кучи. Кисточкой от туши красила верхнюю губу, а на ноги надевала свои убойные старые ковбойские сапоги, чтобы казаться выше.
Конечно же, этот нехитрый прием никого не мог обмануть, но последнее не имело значения. На юго-востоке города я была невидимкой — или чем-то очень на нее похожим — всего лишь белая девушка, недостаточно привлекательная для того, чтобы стоило ко мне приставать или пугать. Здоровенные, затянутые в кожу парни, охранявшие вход в «Бюро Находок», всегда встречали меня дружелюбно, хотя был там и отвратного вида вышибала, которого приходилось подкупать, когда наличными, а когда и грубыми ласками за дверью.
Но, попадая внутрь, я забывала обо всем. Мы с Дэвидом прилипали к бару, и на наши алкогольные талоны выменивали водку и тоник с апельсиновым соком. Быстро напивались, пропихивались сквозь толпу на верхний этаж, пока наконец не добирались до выгодной позиции над танцевальной площадкой. Дэвид тогда принимался высматривать кого-нибудь из своих знакомых, кому он нравился, и кто мог его заметить. В случае удачи он одаривал меня влажным поцелуем и, пошатываясь, удалялся. Я же оставалась на прежнем месте, продолжала пить и наблюдать.
Впервые это случилось во время нашей прогулки. Мы были то ли в «Бюро Находок», то ли в «Площади Вашингтона». Он ушел в туалет, а я сползла по стене, пытаясь глазами просверлить отверстие в своей собственной руке. Несколько человек, проходящих мимо, умудрились на меня наступить, однако ни одного извинения не последовало, впрочем, брани тоже. Через некоторое время я кое-как поднялась на ноги, проделала несколько шагов по коридору и затем обернулась.
Дверь мужского туалета была выкрашена «под золото». Ее покрывала сияющая пленка, распространявшая волны радужного сияния, такие же, как те, что дают капли бензина на поверхности воды. Из-за скученности людей в помещении она открывалась с трудом. Мне пришлось двигаться так, чтобы не мешать им входить и выходить. Я прижалась к стене и какое-то время тупо смотрела в пол, потом снова подняла взгляд.
Стена напротив меня исчезла. Я могла видеть, как мужчины справляли нужду, разговаривали, становились на колени, забивались вместе в кабинки, горбились у писсуаров, прикладывались к бутылкам из коричневого стекла. Я видела Дэвида в толпе у раковин. Склонив голову, он стоял ко мне спиной, как раз напротив зеркала, обрамленного маленькими круглыми лампочками, зачерпывал ладонью воду из-под крана и пил ее так, что его борода отливала серебром и пурпуром. Пока я смотрела, он медленно поднял голову и наконец уставился в зеркало. Его отражение смотрело прямо на меня, зрачки расширились так быстро, как капля чернил окрашивает воду в стакане, а на лице отразилась настоящая паника.
— Дэвид, — пробормотала я.
Стоявший за его спиной долговязый мальчишка с грязными светлыми патлами повернулся и тоже воззрился на меня, но совсем без страха. Его лицо исказилось гримасой. Он поднял руку и, смеясь, указал на меня:
— Poseur![60]
— Вот черт…
Я посмотрела наверх и увидела, что там, в коридоре, уже стоял Дэвид. Дрожащей рукой он мял сигарету, затем опустился на пол рядом со мной.
— Дерьмо, дерьмо, ты, ты видела — ты!
Я начала смеяться. В ту же секунду Дэвид присоединился ко мне. Мы упали друг другу в объятия, давясь истерическим хохотом, по лицам текли, смешиваясь с грязью, слезы. Я даже не заметила, что его сигарета прожгла дыру в моей любимой рубашке, не почувствовала, как она затем обожгла мне правую кисть, оставив рану с пенни величиной, в которую попала грязь, отчего боль не проходила несколько недель. Даже сейчас у меня еще есть этот шрам в форме глаза — белое плетение с алым зрачком, который, кажется, подмигивает, когда я сгибаю руку.
Где-то месяца через три после случившегося мы переехали в Квинстаун. Я, Дэвид, Марси и симпатичная, но совершенно бестолковая девица по имени Банни Флитчинс вскладчину оплачивали аренду. За две сотни долларов в месяц нашлась квартира, состоявшая из маленькой гостиной, ванной, двух крохотных спален и кухни, втиснутой в угол. Окна сих апартаментов выходили на парковку, забитую в основном разбитыми и раскуроченными «бьюиками». Все пропахло свежей краской и олифой. Когда мы впервые открыли морозилку, то нашли несколько пластиковых коробок «Зиплок», заполненных листами чистой бумаги. Вытащив их из холодильника и перенеся к свету, мы обнаружили, что высохшие ряды капель испещрили бумагу блеклыми серыми разводами.
— Это же «кислотные промокашки», — сказала я.
Мы обсудили открывшиеся перспективы, я предложила все выбросить. Марси со мной не согласилась. Банни хихикала, тряся головой. Наркотики она не принимала, да я ей никогда и не позволила бы это делать — все равно что поить «кислотой» ребенка.
— Отдайте-ка это мне, — сказал Дэвид. Он уселся на подоконник и курил, стряхивая пепел прямо на улицу, вернее, на все три грязных этажа под нами. — Я попробую, а потом мы вырежем из этого таблетки и продадим.
— Это должно стоить кучу денег! — радостно воскликнула Банни. — Одна таблетка обычно идет за доллар, но на концертах вы сможете продать дороже, может быть, даже по десятке баксов. — Она помахала в воздухе веером листов из одной пластиковой коробки. — Мы можем сделать на этом тысячи и тысячи долларов.
— Скорее, миллионы, — прибавила Марси.
Я покачала головой.
— А если это яд? Стрихнин, например. Я на такое не пойду.
— Почему нет? — насупился Дэвид. — Ты делаешь целую кучу всякой дряни.
— Я не буду этим заниматься хотя бы потому, что мы нашли все это
— Звучит разумно, — поддержала меня Банни.
Я выхватила у нее оставшиеся листы, зажгла одну из конфорок и поднесла бумагу к огню. Дэвид выругался и сорвал со своей головы платок.
— Какого черта ты делаешь?
Однако он тут же отпрянул в сторону, когда я направилась к окну и вышвырнула наружу охваченные пламенем листы. Мы стояли и смотрели, как они падали, парили в воздухе, словно алые и оранжевые лепестки тигровых лилий, обращались черными хлопьями, серым пеплом и, наконец, прозрачным дымком рассеивались в воздухе.
— Все исчезло! — завопила Банни, хлопая в ладоши.
У нас не было практически никакой мебели. У Марси в ее комнате стояли кровать и письменный стол в современном датском стиле. У меня, во второй спальне, был положенный прямо на пол матрац, который я делила с Дэвидом. Банни спала в гостиной. Раз в несколько дней она притаскивала разломанную коробку, подобранную на обочине дороги. После появления пятой такой «утвари» гостиная стала походить на один из тех ломбардов на Эф-стрит, которые за пятьдесят баксов втюхивают вам полный комплект мебели для комнаты, сделанной из алюминиевых трубок, и нам пришлось призвать свою соседку остановиться. Спала Банни на коробках, каждую ночь на разных. Впрочем, она не осталась с нами надолго. Вообще-то ее семья жила в Нортвесте, но у ее отца — профессора «Богослова» — была еще и квартира в «турецком квартале», и вскоре Банни переселилась к нему.
Семья Марси тоже жила неподалеку — в Александрии. Сама она была стройной красавицей со славянской внешностью, водопадом снежно-белых волос и глазами, горящими, как подводные прожекторы. Из всех нас только у нее была престижная работа — модель и одновременно администратор в самом дорогом салоне красоты в Джорджтауне. Но ранней весной она тоже решила, что гораздо лучше будет переехать обратно к родителям.
Мы остались с Дэвидом вдвоем. Он до сих пор посещал занятия в «Богослове». Обычно его подвозил кто-нибудь из других студентов, обитавших в Квинстауне, или же он добирался на автобусе, отходящем от забегаловки «Джайент Фуд» на Квинс-Чепл-роуд. В начале семестра ему захотелось сменить курс — вместо театра он стал изучать французский язык и литературу.
Я больше не пыталась выказывать стремление к учебе и не посещала занятий, отрабатывая несколько смен за прилавком — готовя пиццу или разливая пиво в ресторане Квинстауна. Питалась чаще всего там же и, когда приходили мои друзья, чтобы купить кружку-другую «Хайнекена», никогда не брала с них денег. Заработок составлял примерно шестьдесят долларов в неделю. Денег хватало только на то, чтобы выплачивать аренду и не отказывать себе в сигаретах, но я могла обходиться и этим. Проехать на автобусе по Дистрикт-лайн стоило восемь центов, еще пятнадцать уходило на проезд в недавно построенном метро. Ела я совсем немного. Фактически весь мой рацион составляли попкорн, сандвичи из ржаного хлеба с сыром, солониной и кислой капустой и сливочное мороженое с разными вкусностями, которыми меня подкармливал один симпатизирующий мне официант из «Американского кафе» в Джорджтауне, когда я шаталась по городу. У меня получалось даже сберегать достаточно для того, чтобы посещать дискотеки и «Атлантис» — клуб, расположенный на первом этаже третьесортной гостиницы на Эф-стрит, в доме № 930. Там еще только начинали собираться панки. Все оставшееся от заработанного уходило на спиртное и «Мальборо». Даже когда я была на мели, кто-нибудь неизменно делился со мной выпивкой и сигаретами, если же у меня оказывалась полная пачка, то я чувствовала себя «царем горы» — веселилась всю ночь напролет, под конец забредая в один из худших кварталов неподалеку от Дистрикта с парочкой баксов, припрятанных в ботинке. Правда, обычно после этого сидела без гроша в кармане.