Питер Страуб – Лучшее за год 2007. Мистика, фэнтези, магический реализм (страница 49)
— Похоже, это отразилось не только на физических возможностях. На подводных лодках ему больше не служить, а другой замены у меня нет, так что готовьтесь, лейтенант. Это будете вы.
Он подал мне папку из манильской бумаги:
— Посмотрите.
Я раскрыл ее. Там лежали штриховые рисунки океанского лайнера, на первый взгляд не вызывавшего особого интереса. В легенде значилось название: «Петер Штрассер».
— Что это за судно, сэр?
— Разведчики говорят: репатриационный транспорт. Что именно это значит, до конца не ясно, но в Индийском океане есть по крайней мере один такой. Может быть, судно снабжения, может, плавучая база подводных лодок, может, десантный транспорт, возможно, даже ракетоносец. Командующий подводным флотом на западе поручил нам найти и выяснить.
«Как? — подумал я. — Попроситься на борт на экскурсию?» Однако ответил:
— Есть, сэр. Только «Единорог»?
— «Ронкадор» будет курсировать от зоны южнее острова Родригес до Мозамбикского пролива. «Гуавина» будет отвечать за направление отсюда до Персидского залива. В их задачу входит патрулирование в поисках «Штрассера», но больше для прикрытия. Вы на «Единороге» пойдете вдоль восточного побережья Мадагаскара до Сокотры и будете осуществлять боевое патрулирование в Аденском заливе.
Я повернулся к большой карте на стене и стал изучать смыкающиеся зоны влияния враждебных сторон, отмеченные на ней пересечением разноцветных дуг.
— Сэр, нам придется заходить довольно глубоко в район аденских патрулей.
— Да.
— Насколько я знаю, фрицы начинают здорово нервничать, когда кто-то подходит к Красному морю. Суэцкий канал…
Карпентер посмотрел на меня долгим вопросительным взглядом. Возможно, капитан пытался понять, не сделал ли он ошибку, не стоит ли поручить это задание кому-нибудь другому. Однако, когда он заговорил, я поразился, насколько точно он прочел мои мысли:
— Вы ломаете голову, почему я не выбрал для этого дела кого-нибудь повыше званием. Кого-нибудь с более солидным командным опытом.
Я кивнул, пытаясь сделать вид, что отлично все понимаю; за свою жизнь мне всего лишь раз доводилось командовать судном — учебной подлодкой в Пьюджет-Саунд, — и Карпентер это знал.
— Расслабьтесь, лейтенант.
Я попытался, и тут же мое сознание стало улавливать шумы и звуки Маврикия. Крики морских птиц над якорной стоянкой, жужжащее низкое пение потолочных вентиляторов и слабые отголоски местной музыки, доносимые ветром. Карпентер подался всем туловищем вперед. Это был не заговорщический или приятельский жест, а попытка унять судорогу в спине, последствие прошлогодней раны, когда его подлодка налетела на мину у берегов Хонсю.
— Вы получите ряд приказов по внутреннему патрулированию. Вы нарушите эти приказы и сделаете то, что я сказал. Офицер постарше и поопытней на это бы не пошел. По крайней мере, те капитаны, что у меня в подчинении. Это кажется мне… неправдоподобным.
— Так точно! — ответил я.
Карпентер явно имел в виду, что капитаны не станут рисковать своей карьерой и судном.
— Вы найдете «Штрассер», выясните о нем все, что сможете, и вернетесь обратно.
— А если нас атакуют?
— Вы предпримите меры, которые сочтете нужными для самозащиты. Только постарайтесь не возобновить войну.
Вся наша команда гордилась именем лодки «Единорог», хотя изначально не многие представляли, что это за символ. Как все американские подлодки, «Единорг» назывался по виду морских животных, иначе именуемому
Мо Грайнер занимал должность помощника радиста. У него была степень магистра по европейской истории и вторая специализация — английская литература. Говорил он по крайней мере на четырех языках — английском, немецком, латыни и идише, а также благодаря лингвистическим познаниям разбирался во французском, итальянском и иврите. Мы считали Мо интеллектуальным ресурсом на все случаи жизни и безмерно его уважали, тем более что он происходил из Бруклина и некогда играл на позиции шорт-стопа в дочерней команде бейсбольного клуба «Доджерс».
— Они — символ чистоты, — объяснял нам Мо еще в самом начале совместной службы. — К ним могут приближаться лишь самые целомудренные из дев, — он улыбнулся, — то есть такие женщины, с которыми никто из вас не знаком.
Последовал взрыв хохота.
— Надеюсь, что нет, — пробормотал кто-то.
— Они также символ чистоты намерений, глубокой, искренней порядочности, стремления к справедливости, чести…
— И прочего там, вместе со Священным Граалем, — вставил каплей Перри. Наш главный инженер, как и Мо, любил полистать книжки. — Все эти артуровские дела.
Мо кивнул:
— Корни уходят в рыцарство, в те времена, когда люди, некоторые люди, верили в идею справедливой войны, ведущейся честно, по правилам.
Справедливая война, честная, по правилам… Какой-то журналист окрестил это «американским стилем войны — суровым и непреклонным, однако предполагающим доброжелательное и уважительное отношение к поверженному врагу». Так было до Кюсю и Хонсю, где нас продолжали убивать, несмотря на бессмысленность жертв. Где они отказывались сдаваться, пока мы не начали заливать напалмом все, что двигалось. Драконовские методы Макартура в конце концов подавили сопротивление японцев, но такой ценой, что выжившие будут ненавидеть нас еще тысячу лет.
«Единорог» продвигался на север через Сейшелы, ночью идя по поверхности. Впередсмотрящие и радар «Шугар Вильям» держали нас в курсе обстановки, чтобы мы могли погрузиться при малейшей опасности. По ходу патрулирования я пытался сбросить с себя напряжение, но это было мое первое задание в качестве командира, самая большая ответственность, которую можно представить, — ответственность за судно и жизнь восьмидесяти человек; так что по-настоящему расслабиться не удавалось. Я без конца заходил то на мостик, то в центральный пост, то в кают-компанию, практически ничего не говоря, и этим наверняка изводил команду, однако никто не сказал мне ни слова. Они предоставляли мне значительную свободу в поведении, что вполне естественно, поскольку от меня зависела их жизнь. Восемьдесят людей, молодых, не очень и пожилых, на малом пространстве; рутинная работа в условиях, когда над тобой постоянно висит угроза гибели, — все это изнуряет мужские души и старит их раньше времени.
Мы продолжали продвигаться на север; дни в основном текли однообразно. В светлое время суток шли под водой, обходя отмеченные минные поля, и фотографировали через перископ все острова, порты и корабли. Ночью всплывали, чтобы развить большую скорость и зарядить батареи. Мы видели несколько транспортных кораблей, немецкий эсминец, рыболовные суда и самолеты. Боевых судов было немного: в «Кригсмарине» противолодочная оборона в ночное время еще не получила достаточного развития. Поскольку команда состояла из обученных, опытных моряков, я главным образом контролировал исполнение обязанностей, заполнял бортовой журнал и играл в шахматы с нашим суперкарго.
Андре Бруссар был удивлен не меньше, чем я, хотя и не подал вида. Он прибыл на причал в обмундировании британского подводника, неся в руках бобриковое пальто. Пробормотав: «Только что со свидания», — он загубил на корню свои дальнейшие попытки убедить меня, что с самого начала знал все о нашем походе (как и о любом другом передвижении в Индийском океане).
— Да, — усмехнулся я, — в конце концов, в вас ведь есть американская кровь.
В ответ он только нахмурился.
Спустя десять дней я обыгрывал его в шахматы вчистую, и нам обоим начинало казаться, что охота за «Петером Штрассером» ни к чему не приведет. Бруссара якобы прикомандировали к нам как офицера связи, но вскоре он доверительно сообщил мне, что его предки во Франции вели коммерческую деятельность, связанную с судостроением.
Грузовые, каботажные, рыболовные суда, — рассказывал он однажды вечером, когда мы разглядывали рисунок «Штрассера». — Не маленькие суденышки — большие южноатлантические китобойцы. На нашей верфи построили «Жака Картье».
— Этот огромный китобойный плавучий рыбозавод?
— Бывший, — пробурчал он. — Потоплен у берегов Южной Джорджии в сорок втором. Как вы думаете, что это такое?
По «этим» имелись в виду три ряда окон вдоль верхних палуб «Штрассера», каждый из которых обрамляли прямоугольные линии. Ряды были одинакового размера и составляли три четверти длины корабля. Мы ломали голову над их функцией.
— Для красоты? — спросил я.
— Вряд ли, — ответил Андре. — Такие окна непрактичны. На корабле в военное время…
— Тогда не окна, а галерея, в которой находится прогулочная палуба. Откуда взялся этот рисунок?
Андре пожал плечами, затянулся и выпустил струйку, растворившуюся в голубой дымке сигаретного дыма, висевшей в воздухе моей каюты.
— От какого-то агента с художественной жилкой, работающего в Адене или Суэце. Рисунок хороший, но это не светокопия. Здесь сказано, что длина корабля — пятьсот пятьдесят футов.
— Большой. Но зачем строить такой во время войны? — спросил я. — У Германии и Италии есть лайнеры, свои и ваши, голландские, шведские. А этот новый.