Питер Страуб – Лучшее за год 2007. Мистика, фэнтези, магический реализм (страница 42)

— То есть такой местной легенды нет? Значит, в этом здании никогда не погибали танцующие?

— Может быть. Откуда мне знать? Я не здешний. Я просто все выдумал. Извини, если огорчил тебя. В следующий раз расскажу нашим гостям что-нибудь со счастливым концом. А теперь прошу прощения. Мне надо кое с кем встретиться. Ты сегодня отлично выглядишь. Может, выпьем попозже? — Он потрепал ее по плечу и ушел.

«Он лжет, — подумала Сьюзен. — Его история — правда, но это дурная слава, и он не намеревался рассказывать ее. Что ж, а я вот расскажу, пусть даже люди решат, что я чокнутая».

— Старина Готфрид сегодня так и мечется, — сказал пристроившийся рядом с ней высокий мужчина. — Что ты ему сказала? Он выглядел чертовски озабоченным.

— Ох. Ты один из ксенотрансплантологов? Ты говоришь по-немецки? А, ты немец. Ты слышал, что он рассказывал вчера вечером?

— Думаю, объяснение тут весьма простое, — сказал доктор Ганс Унрих, ксенотрансплантолог, за очередным бокалом. — Ты устала и нервничала, вот твой мозг и сыграл с тобой шутку, отмочил что-то вроде маленького deja vu, которое, как, быть может, тебе известно, очень похоже на крошечный эпилептический припадок. Ты видела танцоров — что было, естественно, галлюцинацией, после того как услышала историю, но твой мозг заставляет тебя считать эту галлюцинацию виденной раньше.

— Полная чушь, — ответила Сьюзен, твердо, но без враждебности. Она находила этого мужчину весьма привлекательным. — У меня не было deja vu с тех пор, как я вышла из подросткового возраста, и вообще ничего подобного я никогда не наблюдала.

— Ну вот, ты одна из тех, кто знаком с данным явлением. Иногда во время стресса это ощущение возвращается.

— А умерший человек — чистая случайность?

— Да. И его смерть только укрепила твою ложную память.

Они продолжали спорить и пить, пока бар не опустел — пришло время обеда и вечерних собраний. Беседа шла очень оживленно. Иногда, высказывая свою точку зрения, Ганс дотрагивался до руки или плеча Сьюзен и однажды оставил свою руку лежать на ее запястье, а она не отстранилась.

— Мы пропустили обед, — сказал наконец Ганс, а чуть позже: — Я опаздываю на семинар.

Сьюзен провозгласила, что не намерена идти на свое собрание, которое все равно будет смертельно скучным. Ганс ответил, что тогда и он никуда не пойдет. Там будет обсуждаться доклад о так называемом тафур-вирусе,[50] который он уже читал и нашел паникерским. Если мы будем обращать внимания на таких, как автор сообщения, доктор Вархейт, все наши работы остановятся, развитие науки прекратится… На самом деле он бы предпочел плюнуть на этот доклад, так почему бы им не отправиться в приличный ресторан и не пообедать вместе? Что они и сделали, по-прежнему продолжая спорить, только вот уделяя все меньше и меньше внимания аргументам и все больше и больше — друг другу. Наконец Сьюзен заявила:

— Слушай, я могу доказать, что это случилось в ту ночь, когда я приехала. Я сказала ночному портье о том, что видела бал и хочу пойти туда на разведку. Может, он вспомнит. О, и еще сторож у ворот. Я думала, что парк открыт из-за приема, а он все твердил свое «заперто». Если мы спросим их и они подтвердят мои слова, вот тебе и доказательство.

К тому времени, как они добрались до гостиницы Сьюзен, они уже шли рука об руку и от души хохотали. Ночной портье сказал, что он ничего не припоминает. Опасаясь депортации, он взял себе за правило никогда ни о чем не помнить. Привратник, раздраженный очередной подвыпившей парочкой, допекающей его на посту, сообщил, что народ вечно просится в парк по ночам, и он не знает, была ли среди этих назойливых личностей Сьюзен.

— Ну вот, — хмыкнул Ганс. Они вернулись в вестибюль отеля и помялись там минуту — минуту неловкости, минуту последнего колебания. Затем Ганс сказал: — Я знаю, что нужно сделать. Может, я тоже медиум. Может, я тоже увижу тех танцоров через твой волшебный бинокль. Давай поднимемся и проверим. Не возражаешь?

— Нет, не возражаю. Да, давай поднимемся.

В лифте они взглянули друг на друга, снова рассмеялись, а потом Ганс наклонился и легонько коснулся губами губ Сьюзен. В комнате девушки, получив бинокль, он основательно повозился, ловя фокус, и разразился серией восклицаний:

— Поразительно! Ужасающе! Истинно так!

— Купол черен как смоль. Ты ничегошеньки не видишь. — Сьюзен все еще смеялась. В этот момент она думала: «Прошел год, целый год. Мне нужен этот мужчина».

— О нет. Вижу. Настоящий Танец Смерти. Всевозможные скелеты в развевающихся шелках. Они зовут меня. Привет, скелеты. — И он помахал рукой.

— Не надо! — Сьюзен внезапно все это показалось совсем не забавным.

— Какой же ты нервный мышонок, — нежно произнес Ганс. — Кое-что я вижу. Я вижу тебя. — Он отбросил бинокль и подхватил девушку на руки.

Сьюзен разбудил звук рвоты. Голова ее гудела от количества выпитого. Бедняга Ганс: будем надеяться, он не смущен, хотя мужчин обычно меньше заботят непривлекательные функции организма. Не очень-то романтично полночи заниматься любовью и проснуться под такой аккомпанемент, но к чему ожидать романтики от приключения на одну ночь? Первую и наверняка единственную. Кстати, а он пользовался презервативом? Девушка не помнила, ведь она была так пьяна. Она вообще помнила не слишком много. В любом случае, ученый, биолог, наверняка он должен быть здоров — и ответствен.

— Вот дерьмо, — пробормотала Сьюзен и зарылась лицом в подушку.

В свете туманной зари вчерашний эпизод уже казался ей опрометчивым и глупым. Кто он такой, в конце концов, и что вообще между ними общего? Она не в восторге от ксенотрансплантологии, или чем так он еще занимается. И если он спит с кем попало на каждом Конгрессе, то риск подхватить что-нибудь есть, да еще какой.

Сьюзен поняла, что ее заставила сделать это не столько неудовлетворенность после года воздержания, сколько экзальтация, подстегнутая глупыми предрассудками. Если сказать ему: «Я переспала с тобой, потому что была счастлива оттого, что умер кто-то другой, а не я», — то у него точно было бы над чем посмеяться.

Она услышала новый звук — на этот раз в ванной чистили зубы. Да, он наверняка спит со всеми подряд, если таскает с собой в кармане зубную щетку. Или он воспользовался ее? Окончательно проснувшись, Сьюзен села. Она очень серьезно относилась к своему имуществу — особенно такому, как зубная щетка. Если человек спал с тобой, это не дает ему права… Но не может же она постучать в дверь и спросить, чья зубная щетка у него сейчас во рту.

— Вот дерьмо, — повторила она и снова шлепнулась на простыню.

Через несколько минут появился Ганс, распространяя аромат зубной пасты и мыла. Он присел на кровать.

— Я тебя разбудил, — сказал он. — Извини. Ты не против, если я включу свет на минутку? Да, мы оба слегка перепили.

Он был мертвенно-бледен. Все еще привлекателен, но глаза пусты и вид лихорадочный — совсем другой Ганс.

— Все отлично, — ответила Сьюзен, всем существом ощущая свои потные подмышки и кислый привкус во рту. — Вижу, ты уже привел себя в порядок. Думаю, теперь моя очередь занять ванную.

Когда она вышла, мужчина уже полностью оделся.

— Ты уходишь, — сказала Сьюзен. В тоне ее не было ни вопроса, ни недовольства, ни сожаления. Он воспользовался ее зубной щеткой — и мочалкой, и полотенцем, и мылом, и все не спросясь, и она хотела, чтобы он ушел.

— Да. Вчера мне надо было сделать кое-какие записи. Лучше разобраться с этим до завтрака. Времени как раз хватит. Ну вот.

— Ну вот, — эхом отозвалась Сьюзен.

Одетым он выглядел гораздо лучше, и она чуть не задала ему этот обычный, слабый, фатальный, чисто женский вопрос. Нет. Пусть он спросит. Если кто-то и произнесет это, то пусть он.

И он произнес — но без уверенности:

— Сегодня мой последний день. Мы еще увидимся?

— После Конгресса я собиралась понаблюдать за птицами. На Нойзидлерзее. Если хочешь присоединиться…

Она знала, что он не захочет, и Ганс тут же ответил с видимым облегчением:

— За птицами? Нет, это не мое. Извини. — Он помедлил. — Ну вот, — повторил он. — Знаешь… все было здорово, да? Это была чудесная ночь.

— Да.

Честно говоря, это наверное и впрямь была чудесная ночь. Судя по тому немногому, что она смутно припоминает.

— И, надеюсь, я рассеял твои страхи по поводу тех вальпургиевых танцоров.

— Ах, это. Да, полагаю, я вела себя глупо — но я их видела.

— Ты неисправима, — сказал он с последней, еще ночной, дразнящей улыбкой и взял ее за руку.

На миг Сьюзен показалось, что сейчас он встряхнет ее, как доброму коллеге, но Ганс немного подержал ее ладонь, наклонился и легонько поцеловал девушку — совсем как в лифте. Она отметила, что рука его горяча, а губы сухи. Направившись к двери, он внезапно пошатнулся и привалился к стене.

— Ганс, с тобой все в порядке?

— Не знаю, что это такое. Наверное, я отвык от выпивки. Раньше я неплохо переносил похмелье. Старею, старею. Прощай, мышонок. — И он ушел.

Сьюзен вернулась в Лондон с головой, набитой птицами. Нойзидлерзее оказалось дивным местом. Она была права, взяв неделю отпуска после Конгресса, хотя и знала, что это не одобрят. «Эллифонт» ожидает, что ты вернешься с семинара немедленно и тут же примешься ускорять его процветание — о это волшебное слово! — и, конечно, займешься ростом собственной карьеры. Но в данный момент Сьюзен было плевать на все это. Однако ее горизонт омрачало небольшое облачко — странная тошнота, преследовавшая ее два последних утра. Рановато для симптомов беременности, к тому же тем же утром она приняла противозачаточную таблетку. Ладно, если это продолжится, она купит тест.