Питер Страуб – Лучшее за год 2007. Мистика, фэнтези, магический реализм (страница 117)
— Вы скоро возвращаетесь домой? — Октавия выжимала из губки воду на мои плечи. — Обратно, в Старые Штаты? — Пахла она чудесно. Все благоухало ароматом роз и лаванды. Чудесно.
Я не знал, что был за день. На панелях из тика сгустились тени. Все выглядело так, словно явилось из забористых пятидесятых. Видать, занятно было жить тогда, когда Запад все еще оставался диким. Губы у меня распухли. Я возвращался с неба нелегко… Я сказал:
— Мм… А вы?
Мне пришло в голову, что у меня опять случилась ломка, причем похуже тех, когда я впервые пристрастился к наркотикам. Каждый раз, открывая глаза, я окунался в дарвинистский фантом. Этакая фуга, в которой цепочка рода человеческого начиналась от первых непонятных земноводных, выползавших на берег, сменялась несметным количеством согбенных сапиенсов; они сутуло слонялись по хаотично меняющемуся ландшафту, а затем превращалась в ужасных граждан в платьях и пальто, кишащих среди стекла и камня земных мегаполисов. У меня кружилась голова.
— В любой день.
В ушах все еще звенело. Может, так будет всегда.
Постепенное исчезновение — вершина холма, обезглавленная в раскате грома и столбе пыли. Раздробленные валуны со свистом проносятся мимо меня — чудо, которое совершил не я. Был ли это я, словно Самсон перед армией филистимлян? С каждой каплей ароматного воска это казалось все более нереальным. Глаза мои увлажнились, и я отвернулся, чтобы Октавия не заметила этого.
— Сегодня появился Томми Маллен. Вы ведь все еще ищете его, не так ли?
— Вы его видели?
— Нет. Каванот в разговоре с Далтоном Беомонтом упомянул, что видел Томми на улице. Тот махнул ему и свернул в переулок. И оттуда не вышел. Быть может, он боится, что вы доберетесь до него.
— Может быть.
Октавия продолжала:
— Глинна слышала, что говорят, будто Ленгстон Батлер преставился. Умер во сне. Вероятно, желтые ребята справили обряд. Говорят, преподобный Фаллет отправился в Сорокамильный Лагерь, чтобы позаботиться о Профессоре по христианскому обычаю. — Она помолчала, массируя мне шею сильными пальцами. — Ужасно печально. Профессор был порядочным человеком. Знаете, он был хирургом три или четыре года. Помогал молодежи разбираться с детьми. Был нежным, словно отец. Но тут появился Кампион, и Профессор убрался восвояси. Позор.
В моей улыбке не было веселья.
— Его деятельность не ограничивалась незаконными абортами. Батлер и с детьми расправлялся, да? С теми, которые рождались здесь, на ранчо.
Октавия не ответила.
Все те дети шлюх, сброшенные в черную как смоль шахту, крошечные вопли, затихающие в подземных глубинах. Я глухо засмеялся:
— Несчастные случаи. Не видел здесь приютов для сирот.
— Кстати, как вы собираетесь оплачивать ваш счет? — В мгновение ока она стала холодна как лед. Вероятно, заглянула в мой пустой бумажник.
— За предоставленные услуги? Хороший вопрос, леди.
— Вы
Комната была словно в тумане.
— Я подумал, что туда, куда я отправляюсь, мне деньги не понадобятся. Я поступил импульсивно, Октавия. Нельзя забрать ставку, коль она уже на столе. Куда я направляюсь? Если повезет — в гроб и в землю. Если нет — это уж слишком безрадостно.
Я пытался услышать тиканье менявшихся клеток, которое укажет на мой переход в разряд сверхчеловека… Проклятие, бутылка пуста! Я уронил ее в пенистую воду и смотрел, как она мерцала между синяками на бедрах.
— Должно быть, вы отдали ей кучу денег. Вы что, любите ее?
Я нахмурился:
— Вот и еще один отличный вопрос. Нет, полагаю, что не люблю. Просто она слишком хороша, чтобы быть ровней вам, вот и все. Не хочу видеть ее разложение.
Октавия удалилась, даже не поцеловав меня на прощание.
Ну, хоть вещи мои были выстираны, выглажены и аккуратно разложены.
Я оделся с тщательностью человека, готовящегося к похоронам. Почистил пистолет, по привычке проверил барабан — так просто по весу оружия в руке определить, сколько в нем пуль.
Шлюхи побрили меня, и если не считать ушибы и синяки под глазами, то выглядел я весьма представительно. Но стоял на ногах нетвердо. Не желая идти через гостиную, где надрывалось пианино и звуки вечернего дебоша достигли апогея, я вышел через черный ход.
Опять шел дождь. Должно быть, на следующей неделе пойдет и снег. Мимо темных окон магазинов тянулись пустые, заляпанные грязью дощатые тротуары. Я брел вперед, так легко смущенный темнотой и завыванием ветра.
Гостиница ожидала меня, совершенно безлюдная и темная, точно склеп.
Подобно человеку, идущему на эшафот, я преодолел три пролета скрипящих ступеней до моего номера, с четвертой или пятой попытки повернул ключ в замке. Переступая порог, заранее знал, что меня ждет.
В комнате смердело, словно на скотобойне. Я зажег лампу на туалетном столике, и ее дрожащий огонек выхватил дверь ванной комнаты, усеянную шипами и скобами. В этих каракулях читалось: БЕЛЬФЕГОРБЕЛЬФЕГОРБЕЛЬФЕГОР.
Задрожало зеркало. Оформилось в башню скопление теней в углу. Над моим левым плечом раздался шепот Хикса.
— Привет еще раз, Пинки.
— Привет и тебе.
Я развернулся и выстрелил, и где-то между желтой вспышкой и новой дырой в потолке Он схватил меня за запястье. Револьвер полетел на пол. Я покачнулся; указательный палец был сломан, а локоть вывихнут, но я все еще не чувствовал боли.
Хикс улыбнулся почти доброжелательно. И сказал.
— Говорил я тебе, Пинки: закрой одну дыру, другая откроется.
Его лицо расщепилось на части по морщинам. Жуткий цветок, припадающий к моему свету, моему теплу.
Анна Росс
Различные методы яркости