Питер Сингер – Освобождение животных (страница 63)
В то время в дискуссиях о равенстве и правах в моральной и политической философии почти всегда подразумевались проблемы человеческого равенства и прав человека. В результате проблема равноправия людей и животных вообще не попадала в поле зрения философов и их учеников, что уже говорит о неспособности философии того времени бросить вызов общепринятым взглядам. Однако философам трудно было говорить о человеческом равенстве, не поднимая вопроса о статусе животных. Причина этого – как, возможно, стало очевидно из первой главы этой книги, – связана с вопросом о том, как интерпретировать и защищать принцип равенства, если его вообще можно защитить.
Философам 1950–1960-х годов сложно было интерпретировать идею равноправия всех людей так, чтобы она не казалась ложной. Ведь в большинстве отношений люди вовсе не равны; и если мы попытаемся найти какую-то общую для всех характеристику, то она будет чем-то вроде наименьшего общего знаменателя – настолько малого, что он есть у всех людей. Проблема в том, что любая из таких характеристик будет присуща не только людям. Например, все люди, но не только люди, способны чувствовать боль; и хотя только люди умеют решать сложные математические задачи, это умеют делать не все из них. Поэтому оказывается, что в том единственном смысле, в котором люди действительно равны, по меньшей мере, некоторые представители других видов тоже равны – то есть равны некоторым людям.
С другой стороны, если мы сочтем эти характеристики не имеющими отношения к проблеме равноправия (о чем я писал в первой главе) и решим, что равноправие должно быть основано на моральном принципе равного учета интересов, а не на каких-то общих характеристиках, то найти основания для исключения животных из сферы равноправия будет еще сложнее.
Этот вывод не совпадает с убеждениями, которые отстаивали философы-эгалитарианцы того времени. Однако вместо того чтобы принять логически вытекавший из их рассуждений вывод, они пытались обосновать свои взгляды на равноправие людей и неравноправие животных аргументами, которые на поверку оказывались или недальновидными, или неискренними. Например, философскими разговорами о равноправии в то время прославился Ричард Вассерстром, профессор философии и права Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. В своей статье «Права, права человека и расовая дискриминация» Вассерстром определял права человека как такие права, которыми обладают люди и не обладают животные. Далее он утверждал, что люди имеют право на благополучие и свободу. В защиту идеи права человека на благополучие Вассерстром говорил, что отказ в избавлении от острой физической боли не даст человеку вести полноценную или удовлетворяющую его жизнь и что именно наслаждение этими благами отличает людей от других живых существ[420]. Однако если разобраться в том, что означает в данном случае выражение «эти блага», то мы видим единственный пример – избавление от острой физической боли, а это способны оценить не только люди, но и животные. Поэтому, если люди и имеют на это право, его никак нельзя считать специфическим правом человека в определении Вассерстрома. Животным оно тоже должно быть предоставлено.
В тех случаях, когда требовалось найти какие-то обоснования для моральной пропасти, которая, по расхожему представлению, якобы разделяет людей и животных, но при этом выявить реальные различия между людьми и животными не удавалось, философы часто увиливали от прямого ответа. Они ограничивались высокопарными фразами, например о «врожденном достоинстве человеческой личности»[421]. Они говорили о «врожденной ценности всех мужчин» (с сексизмом здесь тоже все понятно, как и с видизмом), как если бы все мужчины (или все-таки все люди?) обладали некой ценностью, которой не имеют другие[422]. Или же философы утверждали, что люди – и только люди – являются «целью в себе», в то время как «все прочее, кроме личности, может представлять ценность только для личности»[423].
Как мы уже знаем из предыдущей главы, у идеи человеческого достоинства и ценности как отличительных признаков есть долгая история. В ХХ веке вплоть до 1970-х годов философы отбрасывали исходные метафизические и религиозные обоснования этой идеи и свободно пользовались ею, не считая необходимым как-то ее оправдывать. Почему бы нам не приписать себе врожденное достоинство или врожденную ценность? Почему бы не заявить, что мы – единственные во вселенной – обладаем этой врожденной ценностью? Вряд ли другие люди отвергнут те похвалы, которыми мы так великодушно их осыпаем, а те, кому мы отказываем в этой чести, не способны возразить. Действительно, если говорить только о людях, то заявлять о достоинстве всех людей очень либерально и прогрессивно. Тем самым мы открыто осуждаем рабство, расизм и другие нарушения прав человека. Мы признаем себя в какой-то степени ровней самым бедным, самым невежественным представителям своего вида. Однако если считать людей лишь небольшой подгруппой всех существ, населяющих нашу планету, то нетрудно понять, что, возвышая наш вид, мы в то же время занижаем статус всех остальных.
Истина же в том, что указание на врожденное достоинство людей может решать проблемы философов-эгалитарианцев только до тех пор, пока не будет поставлено под сомнение. Как только мы зададимся вопросом, почему нужно считать, что все люди – включая новорожденных, людей с нарушениями умственного развития, преступников-психопатов, Гитлера, Сталина и других – обладают каким-то особым достоинством или ценностью, которых никогда не обрести слону, свинье или шимпанзе, то окажется, что ответить на этот вопрос так же сложно, как найти хоть какой-нибудь значимый факт, который оправдывал бы неравноправие людей и других животных. По сути, эти две проблемы объединяются в одну: утверждения о моральной ценности или врожденном достоинстве совершенно не помогают, потому как для сколько-нибудь убедительного доказательства того, что врожденным достоинством обладают человеческие существа и только они, потребуется обращение к каким-то важным отличительным свойствам или особенностям, которые имеются только у людей и в соответствии с которыми они обладают этим уникальным достоинством или ценностью. Просто ввести понятия достоинства и ценности в качестве замены другим основаниям для различения людей и животных недостаточно. Высокопарные фразы – последнее прибежище тех, у кого нет аргументов.
Если кто-то из читателей по-прежнему считает, что все-таки можно найти какой-то важный признак, отличающий всех людей от всех представителей других видов, предлагаю вновь вернуться к тому непреложному факту, что некоторые человеческие существа очевидным образом не достигают того уровня понимания, самосознания, разума и чувствительности, который свойствен многим животным. Я говорю о людях с серьезными и необратимыми поражениями мозга, а также о новорожденных; чтобы избежать рассуждений о потенциале новорожденных, я остановлюсь здесь лишь на людях с серьезными и неизлечимыми нарушениями мозговой деятельности.
Философы, пытающиеся найти признаки, по которым люди отличались бы от других животных, обычно не отделяют эту группу от других людей и не относят ее к животным. И легко понять почему: если не пересматривать свое отношение к другим животным, такая позиция будет означать, что мы вправе по любому поводу ставить какие угодно эксперименты на умственно отсталых людях, а также имеем право выращивать и забивать их на мясо.
Для философов, размышляющих о проблеме равноправия, самым простым способом решения проблем, вызванных существованием людей с серьезными и неизлечимыми нарушениями умственного развития, было их игнорирование. Так, гарвардский философ Джон Роулз в своей объемистой книге «Теория правосудия» столкнулся с этой проблемой, рассуждая о том, что правосудие распространяется на людей, но не на животных, однако просто отмел ее в сторону, заявив: «Я не могу здесь рассматривать эту проблему, но полагаю, что на вопрос равноправия это не окажет существенного влияния»[424]. Это неординарный подход к решению проблемы равного учета интересов: из него можно сделать вывод либо о том, что к людям с серьезными и необратимыми нарушениями психики следует относиться как к животным, либо о том, что правосудие должно распространяться и на животных.
Что же еще могли сделать философы? Если бы они честно признали проблему, связанную с тем, что некоторые люди не обладают морально значимыми характеристиками, им не удалось бы заявить о равноправии людей, не предложив при этом радикально пересмотреть статус животных. В отчаянных попытках сохранить общепринятые взгляды утверждалось даже, что мы должны относиться к живым существам так, как это «нормально для их вида», а не с учетом их истинных характеристик[425]. Чтобы понять, насколько эта идея возмутительна, представьте себе, что со временем обнаружится, что независимо от культурных обстоятельств женщинам больше, чем мужчинам, свойственно сидеть дома с детьми, а не ходить на работу. Разумеется, это открытие вовсе не будет исключать того, что некоторые женщины меньше приспособлены для ухода за детьми и больше – для работы, чем некоторые мужчины. Найдется ли тогда философ, который заявит, что к этим женщинам-исключениям следует относиться так, как это «нормально для их пола» (и, скажем, не принимать в медицинские вузы), а не с учетом их индивидуальных способностей? Не думаю. Я не вижу в этом аргументе ничего, кроме попытки обосновать приоритет интересов представителей нашего вида на том лишь основании, что они представители нашего вида.