Питер Сингер – Освобождение животных (страница 53)
Все это наводит на мысль, что Фома Аквинский просто не верил, что животные других видов вообще способны страдать. Этой точки зрения придерживались другие философы, так что, при всей ее абсурдности, приписать ее Аквинату значило бы снять с него обвинения в равнодушии к страданиям. Однако он своими же словами пресекает попытки такого толкования. Разбирая некоторые слабые возражения против жестокого обращения с животными, содержащиеся в Ветхом Завете, Фома Аквинский предлагает разделять разум и страсть. Применительно к «расположенности разуму» он пишет:
Не имеет значения, как ведет себя человек с животным, поскольку Бог все подчинил человеку… и именно в этом смысле апостол говорит, что Бог печется не о волах (ведь Бог не спрашивает с человека, что тот сделал с волами или другими животными).
С другой стороны, если человек «расположен страсти», то при виде страданий животных он испытывает к ним сострадание, поскольку «неразумные животные тоже чувствительны к боли»; тем не менее Аквинат считает боль, которую испытывают животные, недостаточной причиной для выполнения предписаний Ветхого Завета и добавляет:
Но очевидно, что если человек испытывает чувство сострадания к животным, то он тем более расположен сострадать своим товарищам, в связи с чем читаем [в Писании]: «Праведный печется и о жизни скота своего» (Притчи 12:10)[354].
Таким образом, Аквинат высказывает популярную точку зрения: единственный аргумент против жестокости к животным состоит в том, что от нее недалеко до жестокости к людям. Никакой иной аргумент не мог бы ярче раскрыть сущность видизма.
Влияние взглядов Фомы Аквинского ощущается до сих пор. В середине XIX века папа Пий IX не разрешил создать в Риме общество защиты животных от жестокости на том основании, что это подразумевало бы, будто у людей есть какие-то обязательства в отношении животных[355]. Примерно той же позиции католическая церковь придерживается и сейчас, во второй половине ХХ века. Интересно сравнить следующую цитату из текста, написанного американскими католиками, с суждением Аквината, высказанным семью веками ранее и процитированным выше:
В природе несовершенное существует ради совершенного, неразумное служит разумному. Человек, как разумное животное, вправе использовать для своих нужд все, что ниже него согласно естественному порядку. Ему необходимо есть растения и животных для поддержания своей жизни и сил. Для этого растения и животные должны быть умерщвлены. Таким образом, убийство само по себе не является безнравственным или предосудительным деянием[356].
В этом тексте любопытно то, что автор так старается не отклониться от Фомы Аквинского, что даже повторяет его слова о необходимости есть растения
Лишь в 1988 году католическая церковь выпустила документ, свидетельствующий о том, что экологическое движение начинает влиять и на католическое учение. В своей энциклике
Власть, данная человеку Творцом, не абсолютна; нельзя говорить о свободе «пользоваться во благо и во вред» или избавляться от вещей по собственной прихоти. <…> В мире природы на нас распространяются не только биологические, но и нравственные законы, которые нельзя безнаказанно нарушать[357].
Отказ самого папы от идеи абсолютной власти человека обещает многое, но пока слишком рано говорить о том, было ли это сигналом к исторически важному и столь необходимому пересмотру отношения католической церкви к животным и окружающей среде.
Конечно, во все времена были католики-гуманисты, которые пытались повлиять на позицию церкви в отношении животных и порой в этом преуспевали. Говоря о пагубных последствиях жестокости, некоторые католические мыслители считали необходимым заклеймить худшие человеческие практики обращения с животными. Однако большинство оставалось в жестких рамках религиозного учения. Это показывает и пример святого Франциска Ассизского.
Святой Франциск – выдающееся исключение среди католиков, которым учение не рекомендовало заботиться о благе животных. Рассказывали, что он говорил: «Если бы я только мог предстать перед императором, я молил бы его о том, чтобы он из любви к Богу и ко мне издал эдикт, запрещающий всем ловить и сажать в клетки моих братьев жаворонков и обязующий всех, у кого есть волы или ослы, на Рождество кормить их как можно лучше». О его сострадании к животным существует множество легенд, а история о том, как он проповедовал птицам, определенно показывает, что он, в отличие от других христиан, не считал пропасть между животными и людьми непреодолимой.
Но если рассматривать отношение святого Франциска только к жаворонкам и другим животным, можно получить не вполне точное представление о его воззрениях. Сестрами и братьями святой Франциск называл не только чувствующих существ: точно так же он обращался и к солнцу, луне, ветру, огню… Его современники писали, что он испытывал «внешний и внутренний восторг почти от любого существа, и когда он общался с ними или смотрел на них, то представлял себя скорее в раю, чем на земле». Такой восторг распространялся на воду, скалы, цветы и деревья. Это описание человека в состоянии религиозного экстаза, глубоко проникшегося чувством единения со всей природой. Подобным опытом обладают представители различных религиозных и мистических течений, которые похожим образом выражают любовь ко всему сущему. В этом свете широта любви и сострадания святого Франциска становится более понятной. Это также объясняет, как его любовь ко всему сущему могла сосуществовать с теологической позицией, подразумевавшей вполне ортодоксальный видизм. Святой Франциск утверждал, что «каждое существо провозглашает: Господь создал меня ради тебя, о человек!» Даже солнце, по его словам, сияет для человека. Такие воззрения были частью космологического учения, которое он никогда не оспаривал; впрочем, на силе его любви ко всему сущему эти взгляды не сказывались.
Хотя подобная экстатическая всеохватная любовь может быть чудесным источником добродетели и сострадания, отсутствие рациональных соображений может несколько ослабить ее благотворный эффект. Если мы одинаково любим скалы, деревья, растения и волов, от нас могут укрыться сущностные различия между ними – прежде всего, различия в способности чувствовать. В итоге мы можем начать рассуждать так: поскольку нам нужно есть, чтобы жить, а чтобы есть, нужно уничтожить что-то из того, что мы любим, нет никакой разницы, кого или что убивать. Вероятно, именно поэтому любовь святого Франциска к птицам и волам не заставила его отказаться от употребления их в пищу; а когда он составлял свод правил поведения монахов основанного им ордена, то не потребовал воздерживаться от мяса, кроме как в особые дни поста[358].
Может показаться, что в эпоху Возрождения, с развитием гуманистической мысли в противовес средневековой схоластике, средневековая картина мира должна была отойти на второй план – вместе с идеями о власти человека над другими животными. Но ренессансный гуманизм, в конце концов, был именно
Главное достижение ренессансного гуманизма – провозглашение ценности и достоинства человека, а также его центрального места во вселенной. «Человек есть мера всех вещей» – эта фраза, позаимствованная эпохой Возрождения у древних греков, весьма точно описывает этот период. Вместо гнетущей сосредоточенности на первородном грехе и слабости человека в сравнении со всемогуществом Бога гуманисты воспевали уникальность каждого человека, его свободную волю, способности и достоинство; все это противопоставлялось ограниченной природе низших животных. Как и провозглашение первыми христианами ценности человеческой жизни, эта концепция во многом ознаменовала значительный прогресс в отношении к людям, но статус животных по-прежнему был бесконечно ниже человеческого.
Мыслители эпохи Возрождения писали весьма эгоистичные трактаты, в которых утверждалось, что «в мире нет ничего более достойного восхищения, чем человек»[359], и называли человека «центром природы, средоточием вселенной, главным звеном мира»[360]. Хотя во многих отношениях Возрождение считается началом современной мысли, в том, что касается отношения к животным, в этот период царили прежние идеи.
Впрочем, в это время появляются первые истинные нонконформисты: так, великого Леонардо да Винчи друзья высмеивали за то, что он расстраивался из-за страданий животных и в конце концов стал вегетарианцем[361]; а Джордано Бруно под влиянием новой астрономии Коперника, допускавшей возможность существования иных планет, в том числе населенных, даже осмелился предположить, что «человек – не более чем муравей перед лицом бесконечности». В 1600 году Бруно был сожжен на костре за отказ признать свои взгляды еретическими.