Питер Мейл – Прованс навсегда (страница 25)

Среди мужчин с отрывом победил необъятный толстяк с датским догом ростом с теленка. Красавец дог, чисто черный, без пятнышка. И хозяин черный: в обтягивающей черной футболке, еще более тугих черных джинсах, в черных ковбойских сапожищах. На доге жесткий ошейник, у хозяина на шее что-то вроде корабельного троса с медальоном — гирей, лупящей его по груди с каждым шагом, на запястье столь же декоративный браслет. На дога он почему-то браслет надеть забыл, но тем не менее впечатление они произвели потрясающее. Мужчина старался выглядеть крутым парнем, управляющим собакой при помощи грубой силы и звериного рыка. Дог, спокойный, как и все датские доги, к сожалению, не смог войти в роль свирепого монстра и, вместо того чтобы сожрать какую-нибудь шавку из тершейся под ногами собачьей мелочи, разглядывал все вокруг с вежливым интересом.

Мы как раз рассматривали этого дога, когда на нас напал мсье Матье со своими лотерейными билетами. За жалкие десять франков он предлагал нам шанс выиграть одно из спортивных или гастрономических сокровищ, предоставленных местными торговцами, — горный велосипед, микроволновую печь, охотничье ружье, maxi saucisson, суперколбасу. Я обрадовался, что среди призов нет щенков, на что мсье Матье рассмеялся:

— Откуда вы знаете, из чего сделана колбаса? — Увидев ужас в глазах моей жены, он засмеялся: — Non, non, je rigole.[196]

Колбасы из представленных на выставке щенков можно было бы наделать горы. Щенки валялись и ползали чуть ли не возле каждого дерева, на одеялах, в картонных коробках, в самодельных конурах, на старых свитерах. Столько соблазнов! Мы переходили от одной пушистой многоногой кучи к другой, жена моя, в высшей степени чуткая ко всему, что обладает четырьмя лапами и влажным носом, подвергалась бессовестной обработке ушлых продавцов. Видя в ее глазах интерес, хозяин просто-напросто совал ей щенка, тот сразу же засыпал на ее руках под комментарий хозяина:

— Voilà! Comme il est content![197] Я видел, что она слабеет с каждой минутой. На выручку пришел громкоговоритель, представляющий эксперта-комментатора полевых испытаний. Эксперт, tenue de chassé[198] — фуражка, рубаха и штаны цвета хаки, — с низким прокуренным басом, к микрофону не привык, к тому же, будучи провансальцем, не мог разговаривать без помощи рук. По этой причине его объяснения прорывались в микрофон непредсказуемыми, плохо стыкующимися между собой отрывками. Он то и дело указывал сжимающей микрофон рукой в поле, и голос его сдувал и глушил свежий ветер.

Участники соревнования выстроились в торце футбольного поля. К финальным состязаниям допустили полдюжины пойнтеров и двух собак неопределенного цвета и происхождения. На поле в произвольном порядке разместились небольшие кучи веток, так называемые боскеты, в которых надлежало спрятать дичь — живую перепелку, продемонстрированную публике одним из членов жюри.

Chasseur[199] освоился с микрофоном, и мы услышали, что обездвиженную перепелку поместят для каждого участника в другой боскет, что птица останется невредимой (если не скончается со страху). Собаки просто должны найти ее как можно скорее, и время выявит победителя.

Перепелку спрятали, первого участника спустили с поводка. Он миновал две кучи, едва удостоив их вниманием, а перед третьей замер, не добегая до нее нескольких ярдов.

— Aha! Il est fort, ce chien,[200] — прогремел chasseur.

Пес, отвлеченный шумом, дернулся, затем решительно направился к куче. Шел он медленно, осторожно, бережено ставя лапы на землю, вытянув вперед голову, не обращая внимания на одобрительные замечания комментатора.

За три фута от окаменевшей от ужаса птицы пес снова замер в классической охотничьей позиции, подняв одну лапу, причем голова его, шея, спина и хвост образовали прямую линию.

— Tiens! Bravo![201] — закричал chasseur и принялся аплодировать, забыв, что в руке у него микрофон.

Хозяин забрал собаку, они рысью вернулись к стартовой позиции, оба вполне довольные. Дама на высоких каблуках и в сложном черно-белом туалете свободного покроя — официальный хронометрист — записала время на доске. Ответственный за перепелку переместил ее в другую кучу, второго участника спустили с поводка.

Тот без всяких колебаний подбежал к боскету, из которого вынули перепелку, и остановился.

— Beh oui, — прокомментировал chasseur, — запах еще силен. Подождем.

Мы подождали. Пес тоже ждал. Но ему ожидание скоро наскучило. Вероятно, он обиделся на дурацкие шутки двуногих. Он задрал у боскета ногу и потрусил обратно к хозяину. Несчастную перепелку засунули в следующий боскет, но, возможно, запах птицы на месте ее первого обнаружения перебивал все остальные, ибо все собаки, одна за другой, останавливались у той же кучи хвороста, недоуменно ее обследовали и отбывали. Стоявший рядом с нами старожил высказал мнение, что перепелку следовало вести на поводке от боскета к боскету, а не переносить. Чтобы она оставляла след. Собаки же не ясновидцы! Старик покачал головой, неодобрительно цокая языком.

Последний участник, пес грязно-рыжего цвета, беспокоился, видя, что остальные покидают позицию, а он остается. Он подвывал и нервно дергал поводок. Когда очередь дошла до него, стало ясно, что ему правила объяснили неверно. Не обращая внимания на боскеты, он совершил круг почета по беговой дорожке стадиона и понесся в виноградники. За ним побежал, размахивая руками и что-то крича, его хозяин.

— Oh là là… Une locomotive. Tant pis,[202] — сокрушенно комментировал chasseur.

Когда солнце уже склонялось, а тени вытянулись, мсье Дюфур, президент охотничьего клуба «Философ», распределил призы и вместе с коллегами принялся за гигантскую паэлью. Уже затемно придя домой, мы все еще слышали в отдалении смех и звон бокалов, а где-то в виноградниках хозяин безуспешно окликал свою собаку.

В чреве Авиньона

Не сказал бы, что пляс Пи, площадь в центре Авиньона, радует глаз в серые моменты перед восходом солнца. Архитектурный ансамбль площади — беспородная дворняга истории градостроительства. Два ряда безвкусных, но довольно экстравагантных старых построек соседствуют с бельмом современной застройки. Некий питомец школы железобетона, béton armé, оставил свой автограф, точнее, увековечился безобразной кляксой.

Центральное бельмо окружают грубые глыбы и скамьи, отдыхая на которых можно наслаждаться лицезрением второго бельма, более внушительного, три пятнистых бетонных этажа коего в течение трудовой недели в восемь утра уже забиты машинами. Причина присутствия автомобилей — и моего собственного — на пляс Пи в столь раннее время в том, что лучше всего покупать пищу в Авиньоне под этим трехэтажным гаражом, в Лез Аль.

Я прибыл еще до шести и втиснул машину на одно из свободных мест на втором этаже. Внизу, на площади, две археологические развалины с кожей цвета скамьи, на которой они устроились, приговаривали литровую бутыль красненького, обходясь без официантов, салфеток и бокалов. К ним подошел gendarme,[203] прогнал одним своим видом, не разжимая губ, не тратя жестов, и остановился, подталкивая взглядом. Под действием облеченного властью взгляда бродяги проволоклись через площадь походкой людей, которым идти некуда и надеяться не на что. Здесь сила взгляда официального лица ощущалась слабее, и изгнанники опустились на поребрик. Жандарм пожал плечами и отвернулся.

После пустынной тихой площади нутро Лез Аль поражало шумом, гамом, суматохой. По одну сторону двери спящий город, по другую — яркие огни, крики, смех и перебранка, разгар рабочего дня.

Я едва отскочил от тележки со штабелем набитых персиками ящиков. Толкавший ее грузчик обогнул угол, вопя: «Klaxon! Klaxon!» За ним следовал целый поезд таких же рыночных тележек с другими продуктами, но с таким же шумом. Я огляделся по сторонам в поисках более безопасного уголка и рванулся к вывеске с надписью «buvette».[204] Если уж меня переедут, то пусть это случится в распивочной.

Владельцы — Джеки и Изабель, как означено на той же вывеске, — трудились в поте лица своего. Народу здесь было столько, что одну и ту же газету читали втроем. Ближайшие к стойке столики оказались все заняты первой сменой то ли завтракающих, то ли обедающих. По пище сразу не скажешь. Круассаны ныряли в чашки густого горячего café crème,[205] рядом поглощались полуметровые сэндвичи с колбасой и изрядные порции пиццы, запиваемые красным вином. Меня потянуло на чемпионский завтрак с полупинтой красного и чем-нибудь основательным, но вино спозаранку допустимо лишь как награда за трудовую ночь. Я заказал кофе и попытался углядеть видимость системы, упорядоченности в окружающем хаосе.

Лез Аль занимает квадрат со стороной семьдесят ярдов, и ни дюйма не пропадает впустую. Три главных прохода разделяют étaux, торговые места разного размера, и в это время утра трудно представить, каким образом тут найдется место для покупателя. Ящики, коробки, кучи стружки и бумаги, на полу раздавленные помидоры, листья салата, кое-где и россыпи гороха или чего иного.

Продавцы, слишком занятые укладыванием товара и надписыванием ценников, не тратя времени на посещение бара, орут, призывая официантку, ловко проскальзывающую между баррикадами с подносом, и получают кофе с доставкой на рабочее место. Она не спотыкается и не скользит даже там, где мужчины в резиновых передниках выгребают лед на сталь рыбных прилавков — там пол блестит от смочившей его воды.