Питер Мейл – Еще один год в Провансе (страница 25)

Многие из наших соседей активно игнорируют сетевые супермаркеты и поддерживают petits fournisseurs — мелких торговцев, не оповещающих о себе плакатами на обочинах, выращивающих или производящих свою продукцию и продающих ее чуть ли не с грядки или с верстака. Их штаб-квартиры, les bonnes adresses[79], обычно находятся в сельской местности или ютятся на задворках мелких улочек городов, простые, незаметные. Без указаний добрых знакомых их не обнаружишь. Продавать они могут все что угодно, от белых анчоусов до изготовленных по мерке сандалий, но любой товар они выдают с бонусом. В цену входит образовательный экскурс: фрагменты истории, интересные технологические подробности, добрая доля саморекламы и мимоходом небрежное «фи!» в адрес продавцов массовой продукции. Другими словами, их торговля рассчитана на клиента, которому некуда торопиться. Такой торговли я и ожидаю в жаркий день, поближе к вечеру, когда общаюсь с подобного рода продавцами.

Однажды дали нам адрес в Кавайоне, по которому можно приобрести дыню из дынь, ароматом и сочностью уступающую только склочности продавца. Мне сочетание качеств товара и торговца приглянулось, и мы после рыскания по проулкам оказались в тупике на краю города возле главного продуктового рынка.

Кроме нас в тупике не оказалось никого, тишину нарушало лишь жужжащее облако, колыхавшееся возле входа в какой-то не то хлев, не то сарай. Сильно пахло спелыми фруктами. Напротив открытой двери в тени скучал роскошный белый «мерседес». Должно быть, в лавке уже находится какой-то богатый клиент, подумал я. Торгуется с прижимистым стариком крестьянином, пыльным, корявым тружеником полей и баштанов.

Мы раздвинули завесу мух и остановились на пороге ароматного помещения, почти целиком забитого желтыми и желто-зелеными дынями, уложенными на толстую соломенную подстилку. Рядом со входом за исцарапанным металлическим столом сидел человек, отпускавший в прижатый к щеке мобильник ругательства в чей-то адрес столь же сочные, как и его дыни. Смуглый, подтянутый, загорелый брюнет в панорамных солнечных очках на остром носу, упиравшемся в аккуратно подстриженные усы. Полосатая рубашка с отложным воротничком, переливчатые темно-синие брюки, пижонские черные туфли с золочеными лошадиными уздечками на подъемах — король дынь, что ли, перед нами?

Хрюкнув в трубку, он завершил беседу, выудил сигарету и повернул свои очки в нашу сторону.

— Мы хотели бы купить дыньку-другую, — сообщил я. — Говорят, что лучше ваших не найти.

Не то ему понравился комплимент, не то еще не прошло благодушие от ланча, но своей легендарной сварливости он отнюдь не проявил. Вежливо поднявшись и используя сигарету в качестве указки, широким жестом обвел помещение.

— Совершенно верно, здесь лучшее из лучшего. Charentais sublimes[80], как всем известно, любимые дыни Александра Дюма.

Он поднял с пола наконечник шланга и обрызгал водой дыни, сложенные у дальней стены. У меня сложилось впечатление, что это орошение — прием номер один в репертуаре каждого продавца дынь, поскольку усиливает их аромат, влажный, густой, тяжелый. Он поднял одну из дынь, нажал большим пальцем на место плодоножки, понюхал противоположный конец и протянул дыню мне, а сам нагнулся, потянувшись к чему-то за своим металлическим столиком.

Дыня для своего размера оказалась на удивление тяжелой. На боку ее поблескивали капельки воды, корочка слегка размягчилась. Мы вдохнули аромат и восхищенно заохали. Дынный король улыбнулся. Улыбка его плохо сочеталась с тусклым блеском восемнадцатидюймового мачете, вынутого из-за столика.

— А теперь заглянем внутрь, — сказал он, снова принимая от меня дыню.

Взмах клинка — и дыня развалилась на половинки, оранжевая, сочная, способная, как он выразился, «очаровать язык и чрево охладить». Позже я выяснил, что эта фраза заимствована у любителя дынь, которому довелось оказаться еще и поэтом. Очень уместной она показалась мне в той обстановке.

Окончив демонстрацию, он выжидательно на нас уставился и сообщил, что может назначить благоразумную цену за пуд со скидкой за партию больше тонны. Транспорт, разумеется, наш. Брови его слегка приподнялись над очками в ожидании ответа. Оказалось, что наши друзья послали нас к grossiste, к оптовику, каждое лето отправлявшему дыни тоннами, в том числе и в Париж. Надо отдать ему должное, своей репутации склочника он снова не оправдал, спокойно продав нам всего дюжину прекрасных дынь, собственноручно бросив охапку сена на дно плоского деревянного ящика, в котором мы забрали товар.

Прежде чем вернуться к машине, мы зашли в кафе и встретили еще одного дынных дел эксперта в лице официанта. Он научил нас, как следует поступить с дыней приличному человеку. Следует срезать верхушку, вычерпать ложкой семена, залить в образовавшуюся полость бутылку водки и на сутки отправить дыню дозревать в холодильник. Водка пропитает мякоть дыни и превратит ее в неподражаемый десерт.

Нечто, способное «очаровать язык и чрево охладить»?

— Voilà, — согласился он. — Exactement[81].

Найдется ли другая страна на свете, в которой устраиваются ярмарки лягушек и фестивали улиток? Официальные колбасные торжества? Где один из дней календаря отводится чесноку? В какой еще стране гремят фанфары местных праздников в честь сыров, морских ежей, устриц, каштанов, слив и омлетов, так же как в иных местах славят победоносных футболистов или победителей лотерей?

Не удивило меня и известие о существовании музея, посвященного благородному инструменту первой необходимости, без которого нельзя представить себе существование современной цивилизации, — штопору. В конце концов, в стране, где производство и потребление вина рассматривается как религиозное священно-действие, должно уделяться достойное внимание и атрибуту, без которого доступ к содержимому бутылки кажется несколько осложненным. Но целый музей? Должно быть, крохотный, полагал я. Карлик среди музеев. Дюжина обнаруженных на чердаках и в старых сундуках древних штопоров… Никак не ожидал я оказаться в мини-Лувре.

Музей возник в процессе преобразования участка на дороге D188, сразу за Менербом. Дорога как дорога, пейзаж-антураж, как везде в долине. Старая крестьянская ферма в виноградниках с одной стороны, гараж мсье Пардигана, бдительно охраняемый двумя гусями, — с другой. Несколько сотен метров сельского ландшафта, симпатичного, но не стоящего остановки, даже скорости не сбросишь, чтобы получше рассмотреть. Нечем любоваться.

Но гараж и гуси в прошлом, а ферма обросла пристройками, выполненными настолько тактично, что не разобрать, где кончается старое и где начинается новое. Виноградник ухожен, по границе обсажен розами, к зданию от дороги ведет аллея вековых олив. Во всем заметно тщание и щедрое финансирование.

Инициатор этих преобразований — нынешний мэр Менерба Ив Руссе-Руар. Интерес к вину привел его однажды на аукцион Друо в Париже, где выставили на продажу коллекцию штопоров. Очарованный их разнообразием и историей, он купил коллекцию, но на этом не остановился. Его интерес привлек других коллекционеров и торговцев. Руссе-Руар приобретает штопоры и по сей день, сейчас в его коллекции сотни всевозможных экземпляров. Проблемы хранения коллекции помогла решить ферма мэра, упомянутое владение с виноградником и погребом.

Знакомясь с экспозицией, вы как бы готовитесь к дегустации. Встречает вас водруженный на массивный деревянный стол трехфутовый гигант, который и двумя руками едва поднимешь, таким разве что бочки откупоривать, да и то с помощником, одному не справиться. Остальные, намного меньших габаритов, помещаются в витринах, заглубленных в стенные ниши полутемного помещения. Обстановка торжественная, как в церкви, освещается зал лишь светом витрин. А в них более тысячи штопоров, снабженнык краткими описаниями особенностей, происхождения и исторического значения. Перед вами история любовной связи человека и бутылки. Привязанность пьющего выливалась в изъявления высокого чувства во всевозможных художественных формах, иногда приобретая причудливый, фантастический, юмористический, даже скабрезный характер. Штопор в виде фаллоса, рычажный штопор с рукоятками в виде смыкающихся женских ног, штопор, вмонтированный в рукоять пистолета, в рукоятку большого охотничьего ножа, штопор в набалдашнике трости, штопор как составная часть кастета… Штопоры, выполненные с ювелирным изяществом, — экспозиция, собственно, напоминает выставку ювелирного салона, а среди прочих представлен и штопор работы Булгари. Рукояти из рога, древесины оливы, пластмассы бакелит, из копыта оленя, рукоять-статуэтка американского сенатора Волстеда, врага штопоров и отца «сухого закона», действовавшего в США в 1919–1933 годах. Складные штопоры, штопоры для жилетных карманов, один из трех известных древнейших штопоров и последние достижения штопорной мысли современности. Еще одна уникальная особенность: в каком еще музее вам предложат выпить? Более того, здесь вам даже рекомендуют отведать продукции собственного виноградника. Вернувшись к столу со штопором-гигантом, вы можете выпить за здоровье энтузиаста, создавшего музей. И на прощанье приобрести штопор-сувенир.

Наше любимое занятие — рыться в старом хламе на чердаках, рыскать по рынкам-барахолкам, где можно купить все, начиная с ночного или цветочного горшка и кончая бабкиным комодом. Таких блошиных рынков в Провансе не счесть. Но занятие это сопряжено с определенным риском. В него незаметно для себя втягиваешься, становишься одержимым, заболеваешь «острым прибарахлитом», как выразился один мой американский приятель, и набираешь столько всякой дряни, что требуется грузовик, чтобы ее вывезти. Но к чему заботиться о заполнении дома, если можно приобрести дом целиком? Или крупные его составляющие. Официально это называется сохранением архитектурного наследия, и на окраинах Апта вам предоставляется возможность провести часок-другой, конструируя свой воздушный замок.