Питер Мейл – Еще один год в Провансе (страница 19)

Частично интересуясь судьбой школы запахов и для продолжения образования собственного носа, я с женой отправился к Люсьену Ферреро через несколько месяцев, на этот раз в его офис под Грассом. В Грассе я никогда до этого не бывал, но, разумеется, слышал, что это центр парфюмерной промышленности Франции с начала XIX века. Я представлял себе неспешно передвигающихся по улицам города пожилых крестьян в соломенных шляпах, толкающих перед собой тачки с лепестками роз; шаткие перегонные сарайчики под жестяной крышей — уменьшенные копии того, что мы видели в Роше-д'Онгль, — и народ, нюхающий мимозу или «Шанель № 5». Фантазии поблекли, когда мы застряли в пробке на въезде в город, и совершенно развеялись, когда мы в Грасс въехали. Мы оказались в многолюдном деловом городишке.

В парфюмерный бизнес город вломился не без благосклонности фортуны; помогли также овцы, быки и Екатерина Медичи. В Средние века Грасс славился кожевенными изделиями, здесь обрабатывали овечьи шкуры со всего Прованса и коровьи из Италии. Процесс этот требует применения ароматических трав (если вам случалось проходить мимо кожевенной мастерской, вы поймете почему). А затем мода помогла городу переориентироваться в новом направлении.

Итальянский Ренессанс размножил модников, желавших щеголять надушенными перчатками. Екатерина Медичи, слывшая законодательницей мод, заказывала перчатки в Грассе, кожевники которого без труда сообразили, как подать товар и самим в грязь лицом не ударить. Из скромных ремесленников, обрабатывавших вонючие шкуры, они превратились в искусных gantiers parfumeurs — перчаточников-парфюмеров.

Так и продолжалось до самой Революции, частично уничтожившей, а большей частью изгнавшей из страны главных потребителей душистых перчаток. Король, его герцоги и графы, их личные повара и лакеи отправились на алтарь Республики. Некому стало носить фривольные, в высшей степени недемократичные парфюмированные перчатки. Ремесленники Грасса, однако, не растерялись. Они обнаружили, что гибкость, универсальность их самоназвания позволяет сократить его на одно слово, и стали просто parfumeurs. Духи пережили Революцию. Слуги народа не желали пахнуть народом.

В наши дни некоторые из компаний Грасса сочиняют свои парфюмерные композиции сами, но многие пользуются услугами независимых «носов». Дело мсье Ферреро, такого независимого «носа», поставлено на широкую ногу. Занимает он современное здание, выглядящее снаружи и изнутри так, как будто кто-то только что прошелся по нему с пуховкой, удаляя случайные пылинки. Воздух в офисе слегка ароматный, пахнущий каким-то «eau de bureau», смесью запахов парфюмированных вод всех обитателей конторы. Единственный звук, воспринятый нашим слухом, — наши собственные шаги по мраморным плитам пола. Мы проследовали за Ферреро в его лабораторию со множеством бутылочек и компьютеров.

— Создание аромата начинается либо с письма клиента, либо с собственной идеи, — сказал он нам. — В обоих случаях я начинаю с tableau olfactif, с обонятельного образа в голове.

Он развивал мысль, опираясь на аналогии из живописи, в роли холста у него выступал нос, а место красок заняли запахи.

— Сколько существует различимых оттенков розового или голубого? Сотни. Сколько оттенков цитрусовых, вербены, жасмина? Тысячи.

Похоже, что именно тысячи всяческих оттенков мы увидели… то есть перенюхали этим утром. Мне казалось, что нос мой стал размером с тыкву и перевешивает голову, которая шла кругом. Но явным лидером по запоминаемости впечатления стал не тонкий травный аромат, а запах… точнее, вонь, чтобы избежать ее, не грех и на другую сторону улицы перейти, вонь, вышибающая слезы из глаз.

Ферреро обмакнул пробную бумажку в сосуд, махнул ею у меня под носом и склонил голову.

— Это наше достижение. Узнаете?

Гнусь страшная. Едкая вонь, сильная, выворачивающая ноздри и душу. Как бы ни был я туп в смысле обоняния, не узнать ее я не мог. И все же с ответом помедлил. Как-то не укладывалось в голове, что могу в этом храме благовоний встретить такую мерзость. Нет-нет, мне что-то почудилось, подумал я.

— Ну как?

— М-м-м… Знакомый запах.

— Еще желаете?

— Нет-нет! — Я еще и от первого-то раза не опомнился. — В высшей степени странно…

Он назидательно поднял указательный палец.

— Pipidechat. Полностью синтезирована искусственно, из химикалий. Интересно, n’est-ce-pas? Не отличить от настоящей.

Я бы не стал применять слово «интересно» для описания кошачьей мочи и не понимал, почему эта моча затесалась в tableau olfactif мсье Ферреро. Но ведь хорошо известно, что все художники не без странностей. Тем же утром я узнал, что рвотные массы китов и вонь сексуально возбужденного козла — желанные ингредиенты в иных парфюмерных букетах. В умеренных дозах, разумеется. Вопрос в том, как разные ингредиенты взаимодействуют друг с другом. На этой аппетитной ноте мы прервались на ланч.

Мсье Ферреро — прекрасный собеседник, интересный рассказчик. Даже официанты прислушивались к тому, что он говорил, стремясь приобщиться к парфюмерной премудрости. Когда я задал очевидный вопрос, почему крохотная бутылочка, наполненная на девяносто девять процентов водой, стоит больше, чем бутылка «Шато Латур», он покачал головой.

— Это несложно объяснить. Люди думают, что цена высока из-за дорогой упаковки. Отчасти это так. Но подумайте об ингредиентах. — Я подумал, и, стыдно признаться, на ум пришли pipi de chat и половая вонь козла, а не эфирное масло роз. — Эссенция ириса, к примеру, стоит сто десять тысяч франков за килограмм. А лепестки! Для производства килограмма эссенции требуется от девяноста до ста тысяч лепестков.

Он пожал плечами и развел руками, как будто расстроенный непомерными издержками бедных парфюмеров. Второй вопрос — как он понимает, что добился успеха.

Здесь микропробы и компьютерные технологии уступили пальму первенства женской интуиции. Ферреро сослался на свою жену.

— Я беру домой небольшой флакончик нового запаха и оставляю там, где жена не сможет его не заметить. Ничего не говоря. Rien. Как будто флакон появился сам по себе. Я жду. И если флакон к концу недели опустеет, я понимаю, что это пойдет. Если он все еще полный, я должен еще подумать. У нее очень неплохой нос, у моей жены.

Во время ланча я наблюдал за носом Ферреро, интересуясь, как он реагирует на запахи вина, супа из лесных грибов и капусты, фаршированной колбасой и ветчиной; иногда замечал, что он поводит ноздрями. Но затрепетали его ноздри лишь в момент, когда к столу приблизился официант с сырами, хотя поднос находился еще в трех футах от него.

— Если вы любите сильные сыры, — сказал он, указывая на кремовый клин с темно-синими прожилками, — то это истинный fromage détonateur[65].

И верно, принесенный сыр оказался ударным инструментом в сырном оркестре и рефлекторно заслужил еще один стакан вина.

Странная судьба — быть носом. В каком-то смысле неблагодарная доля. Как это ни объясняй — игрой судьбы, природой, генетическим набором, годами тренировки, своевременной встречей на дорогах жизни с pipi de chat и рвотными массами кита, — вы обладаете уникальным, великим дарованием. Ваш нос — один из миллиона, ваши инстинкты, ваш талант позволяют подбирать ингредиенты жидкостей, которые щедро, чуть ли не горстями, швыряют на щеки, легкими касаниями наносят на грудь, которые привычным движением день за днем смачивают кожу за сотнями тысяч ушей. Но под вашими усилиями подписывается кто-то другой: Ив Сен-Лоран, Кельвин Кляйн, Лагерфельд, Мияке, Шанель… но только не вы, не творец. Вы одинокая душа, успешный, но безымянный дух.

Я вообразил встречу с незнакомцем или незнакомкой где-нибудь на приеме или в офисе. Узнав созданный вами аромат, вы приложите определенные усилия, чтобы не прошептать: «А ведь это я создал принятый вами аромат». Хотя, сказав это во Франции, вы мало чем рискуете. Другое дело в Америке. Там привыкли привлекать к ответственности за любую ерунду.

День изобиловал удовольствиями, и особенное доставило мне показанное под занавес письмо главе Версальского университета духов и ароматов. В нем содержалась просьба зарезервировать место для одного из слепых учеников школы запахов, семнадцатилетнего Давида Мори, проявившего неординарное дарование. Ферреро писал, что он «stupefait par l'acuité et la pertinence olfactives» [66], проявленным этим молодым человеком. Учитывая столь лестную характеристику профессионала высокой пробы, я предположил, что юный «нос» наверняка отправится на обучение в Версаль.

В поисках идеального штопора

В прошлое Рождество один из моих друзей, человек экстравагантный и весьма доброжелательный, подарил мне штопор, который определил как в высшей степени технологичный. Очень серьезный агрегат, скажу я вам. Прекрасно сконструированный, с системой рычагов-усилителей, как кажется, гидравлического действия. С гарантией, что перед ним не устоит ни одна самая упрямая и своевольная пробка. Мой друг заверил, что это мечта знатока. Он продемонстрировал конструкцию в действии — и, само собой, пробка вышла неимоверно гладко, штопор оказался шедевром современной алкогольно-инженерной мысли. И все же ни разу после успешной демонстрации действия не беспокоили мы это чудо техники, так и покоится оно в своей коробке, не вытянув более ни одной пробки, забытое и заброшенное, нелюбимое.