Питер Ловенхайм – Основа привязанности. Как детство формирует наши отношения (страница 9)

– Итак, – сказал Маурицио, нажимая кнопку «Запись», – я повторю, что первое прилагательное об отношениях с твоим отцом – «заботливые», и у тебя об этом осталось кинестетическое воспоминание. Не мог бы ты повторить?

– Кинестетическое? – переспросил я.

– Тактильное, – пояснил он. – Опиши его еще раз.

– А, то, как он несет меня в кровать на спине, – вновь сказал я, – и как моя щека касается его жесткой щетины.

– Хорошо. Второе прилагательное, которое ты использовал, – «жестокие».

– Да, это была обратная сторона заботы. Он мог быть грубым. Я помню, однажды, когда мне по-прежнему было три-четыре года, я не хотел идти в детский сад, и поэтому спрятался за креслом в нашей гостиной. Отец приказал мне вылезать, и, когда я этого не сделал, он потянулся, схватил меня за руку, выдернул оттуда и выволок из дома.

Если бы Маурицио попросил, я мог бы показать ему, как именно схватил меня отец. Там не осталось следов, он не причинил мне телесного вреда, но спустя пятьдесят шесть лет я был уверен, что помнил точное место.

– Третье прилагательное, которое ты назвал, было «отстраненные», – сказал Маурицио.

Я объяснил, что по мере моего взросления отношения с отцом становились «вынужденными или неловкими». Однажды, когда я был скаутом-волчонком (восемь-десять лет – Прим. ред.), там устроили ужин для сыновей и отцов, и мне было жутко неудобно просить, чтобы он повел меня туда.

– Мы сходили, но мне было неловко, – объяснил я.

То же самое произошло, когда я попросил его сводить меня в цирк, рекламу которого увидел по телевизору. Он казался мне более расслабленным и вовлеченным в общение с моими братом и сестрой, чем со мной.

– С другой стороны, – добавил я, – когда я участвовал в выборах в школьный совет в шестом классе, мне нужно было выступить с речью перед всей школой. И он тогда пришел, стоял в конце аудитории и слушал. Это многое для меня значило.

– Хорошо, перейдем к четвертому прилагательному? «Любящие».

– Я правда так сказал? – засмеялся я. – Что ж, я действительно чувствовал, что он любит меня.

– Можешь вспомнить случаи, подтверждающие это? – спросил Маурицио.

– Ну, он казался любящим, когда укладывал меня спать. – Я сделал паузу. – Жаль, что мне больше ничего не приходит в голову.

Еще одна пауза.

– Мой отец был успешным бизнесменом, – сказал я, – и хорошо нас обеспечивал, думаю, что именно так он выражал свою любовь. Практически каждый вечер он возвращался домой к ужину. А начиная с примерно четвертого класса, он помогал мне с домашней работой.

– Что ж, давай перейдем к последнему прилагательному, – сказал Маурицио.

– А какое я назвал? – спросил я и засмеялся, потому что действительно не мог вспомнить, что сказал несколько минут назад.

– «Недоступные».

– Ну, он был рядом, но я больше общался с матерью, – сказал я и умолк.

Пока Маурицио искал следующий вопрос, я задумался, как бы чувствовал себя, если бы однажды кто-то из моих детей, которых я очень люблю, назвал пять прилагательных для описания наших отношений.

– В детстве, – продолжил Маурицио, – что ты делал, когда расстраивался?

– Плакал, истерил, шел к сестре, – сказал я. – Моя сестра была самой заботливой. Она могла успокоить и поддержать. Не было никакого особого места, куда я бы пошел – не помню, чтобы думал, что есть какое-то безопасное место.

– Моя мать оказалась достаточно слабой личностью, – продолжил я, – и ее забота и попытки утешить меня в какой-то степени не считались. Она казалась зависимой от отца. И я думаю, именно это и привлекало меня в Ирен, домработнице, которая ехала к нам с двумя пересадками, выходила в миле от нашего дома и шла пешком в любую погоду, включая снегопады. Она работала у нас с девяти до трех или четырех часов дня, шла на остановку, ехала обратно с двумя пересадками и затем заботилась о своей семье. Как мне казалось, она всегда была рядом, терпеливая, сильная, у нее было время заботиться и играть со мной. Если я приходил из школы в дождь, она встречала меня у автобуса и провожала домой. У меня никогда не было сложностей с тем, чтобы завладеть ее вниманием. Так что, когда я приходил домой, я, по сути, приходил домой к ней.

После этого долгого монолога о домработнице я был потрясен.

– Я уверен, что мы говорили о чем-то другом, – усмехнулся я, – но не помню, о чем!

– Что ж, – сказал Маурицио, – мы говорили о том, куда ты шел, когда был расстроен, так что все по теме, – он продолжил, – Я знаю, мы уже обсуждали это, но важно повторить. Мне интересно, когда ты огорчался или тебе было больно, ты помнишь, как тебя успокаивал или поддерживал кто-то из родителей?

Я ответил, что уверен, что мама делала это, но не мог вспомнить ни одну конкретную ситуацию.

Затем Маурицио спросил, когда я впервые был разлучен с родителями.

– Разлучен? – переспросил я.

– Например, уехал в лагерь.

– Я ездил в лагерь, когда мне было девять. Они отправили меня туда на все лето, что сейчас кажется немного странным, но я расскажу о другой, более ранней ситуации. Она ярко иллюстрирует то, как функционировала моя семья. Итак, мне семь, сегодня воскресенье, и я катаюсь на велосипеде около дома, и тут отец выходит на тротуар и говорит, – и тут я попытался сымитировать, как звучал для семилетнего меня глубокий и хриплый голос отца: «Убирай велосипед. Мы едем в больницу. Тебе вырежут миндалины». «Ох, хорошо», – подумал я. Я впервые услышал об удалении миндалин.

Я засмеялся в процессе рассказа.

– В то время, – продолжил я, – было обычным делом удалять миндалины детям, но я не знаю, насколько принято было ничего не рассказывать им об этом до момента поездки в больницу. Тем не менее я убрал велосипед, забрался в машину, и уже спустя час в пижаме лежал на больничной койке. Родители сказали: «Все будет хорошо, увидимся завтра, когда ты проснешься», – или что-то подобное, и еще: «Тебе дадут мороженое». Я помню, как вечером был в общей комнате с другими детьми, которым тоже предстояли какие-то операции, – сказал я со смехом, – и помню, что думал: «Это очень странно. Как я здесь оказался?» Родители вернулись на следующий день, забрали меня домой, и я быстро восстановился. И лишь намного позже я вспомнил эту ситуацию и осознал, как дико это было, хоть я и не уверен, насколько. Тогда всем советовали так делать. Я шутил об этом со своей семьей.

– Как твои родители реагировали на первые разлуки с тобой? – спросил Маурицио.

– Что ж, мой отец, вероятно, отнесся к этому стоически. А мать пыталась мне потакать, – и здесь я перешел на высокий дрожащий голос, – «Ох, тебе не обязательно ехать. Ты можешь передумать. Мы приедем и заберем тебя», что в ретроспективе тоже не кажется правильным подходом. Но это было типично: мой отец, отрицающий какой бы то ни было эмоциональный опыт, и мать, поддающаяся худшим страхам и волнениям. Отличная комбинация, – смеясь, я добавил, – Не рекомендую!

Переворачивая страницу опросника, Маурицио спросил:

– Хорошо, а ты когда-нибудь чувствовал себя отвергнутым в детстве?

– Отвергнутым кем?

– Родителями.

– Насколько в детстве?

– В любом возрасте.

– Что имеется в виду под отвержением?

– Чувствовал ли ты когда-либо, что они игнорируют твое стремление к комфорту или вниманию, твою нужду в них?

– Да, в старом доме до возраста четырех лет, – сказал я. – Конкретно ночью в кровати. Я чувствовал себя очень одиноким и брошенным. Но на контрасте с этим, когда мы переехали в новый дом, я постепенно стал ощущать себя в центре всего, особенно когда брат и сестра уехали в колледж. Также я был успешнее в учебе, чем они. Я хорошо учился в школе, был активным участником студенческого самоуправления. Это было в новинку для родителей, и им это нравилось, полагаю.

– Было ли ощущение, что тебя отталкивали или игнорировали в новом доме? – спросил он.

– Нет, – сказал я, – но ты, наверное, думаешь о том, насколько надежна моя память, ведь как могло поведение родителей так сильно измениться всего лишь из-за переезда?

– Как думаешь, почему твои родители так вели себя по отношению к тебе, когда ты был маленьким? – спросил он.

– Не думаю, что в этом был злой умысел, – ответил я. – Я думаю, они просто так воспринимали родительство. А еще у них были семилетка и десятилетка, которым требовалось много внимания. У моего брата были эмоциональные проблемы, так что одного его хватало. Мой отец просто не привык выражать эмоции, и это по-прежнему так. У матери действительно была физическая слабость из-за полиомиелита, но, думаю, ее главной проблемой были страх и тревожность. У меня было ощущение, что семья уже сформировалась, когда я родился, и я в нее так и не вписался. Я по-прежнему так думаю, кстати. Но мне не кажется, что в этом был умысел.

– Твои родители когда-нибудь угрожали тебе каким-либо образом?

– Мой отец иногда грозился отшлепать меня ракеткой для настольного тенниса. Но не более.

– Физическое насилие?

– Нет.

– Попытки не разговаривать или пристыдить?

– Нет, только насмешки, – сказал я. – Меня часто высмеивали за излишнюю чувствительность. А еще я продолжал заикаться до пятого или шестого класса. В семье это казалось стыдным, частично из-за того, что мы это никогда не обсуждали. Но опять же я думаю, что это особенность поколения. Иногда отец перебивал, если я хотел сказать что-то за ужином, но не мог. Он просто говорил: «Помедленнее!» Но в этом было что-то резкое. Это не было похоже на сочувствие. Это было скорее «ты ставишь меня в неловкое положение» или «тебе не стоит так делать».