Питер Константин – Купленная невеста. Стань наложницей или умри (страница 8)

– Это твоя мама тебя научила? – спрашивает женщина, глядя на барак.

Мария качает головой:

– У нас в деревне была женщина, смешивавшая лекарства. Когда доберешься до города, аптекари тебе помогут. Спроси их.

– Флюгея, сожженная флюгея, – повторяет женщина.

Дьякон бросает горсти семян на стены барака, где толпятся беженцы. В свете фонаря его лицо мерцает желто-серым цветом, как страницы Библии. Его взгляд на мгновение останавливается на Марии, затем он быстро отводит глаза. Голосом истинно верующего человека он кричит:

– Пусть неверные воры и разбойники украдут все ваше имущество, но только после того, как пересчитают каждое из этих зерен!

– Аминь, – бормочут беженцы.

Мария оборачивается, но молодой женщины уже нет. Она видит группу мальчиков, стоящих у дверей мужского барака. Платок сполз, открывая лицо, и они смотрят на нее, а не на священника или дьякона. Один из них сует руку в брюки, шевелит пальцами, мальчишки смеются. Мария поднимает платок, закрывая лицо, и смотрит в сторону.

– Эти казармы станут вашим пристанищем на время, – провозглашает священник. – Да будут они благословенны.

– Аминь, – бормочут беженцы.

– Прочь, все гадюки! – Неожиданно кричит дьякон, и священник, не прекращая махать кадилом, оглядывается на него с выражением, которое Мария принимает за нетерпение. – Господи Боже, услышь наши горячие молитвы, – продолжает дьякон. – Отгони гадюк от их логова! Отгони их!

– Аминь, – бормочут беженцы.

В следующие недели, хотя гадюки и не приближаются к бараку, стаи оранжевых жуков вылетают из каждой щели, снуют по стенам и балкам крыши, по бревнам с толстой трескающейся корой, забираются в свертки и ящики, которые привезли с собой беженцы. Ночью жуки роятся над соломенными мешками, а утром Мария и ее мать просыпаются покрытые красными пятнами. Гераклея опасается, что они могут испортить цвет лица ее дочери. Раньше она всегда считала красоту Марии помехой, но теперь ей кажется, что это может стать преимуществом. Они потеряли дом и все, что было. У девушки нет приданого, а значит, она не может выйти замуж. У нее нет ни земли, ни овец, ни вышитых украшений, которые она могла бы предложить мужу. Кто же захочет ее? Но Гераклея не теряет надежды. Замечательная внешность девушки может спасти их. Возможно, пожилой вдовец в том городе, куда они попадут, захочет украсить свою пустую постель. Для богатого старика приданое не так важно. Он может взять Марию и позаботиться о том, чтобы его новые родственники тоже не голодали.

Гераклея запрещает Марии прикасаться к укусам жуков, как бы они ни чесались. Укусы могут оставить шрамы на лице девушки, а она не должна уничтожать единственное богатство, которое осталось у семьи. Волосы Марии жители деревни называют miréa – роковые. Ее локоны и завитки способны опутать мужчину. Гераклея заплетает эти локоны в суровые косы. Она туго наматывает их на голову дочери и покрывает ее волосы платком, красные и синие цвета которого выцвели до грязно-серого. Девушка должна выглядеть как можно проще, пока не придет время предстать перед женихом. Сглаз может испортить самый белый цвет лица, сделать девушку болезненной и непригодной для замужества. Чтобы уберечься от этой опасности, Гераклея вшила в потайные швы туники дочери маленькие мешочки с солью, а под этим внешним слоем Мария носит наизнанку лиф платья и амулет – маленький серебряный цилиндр, внутри которого свернута полоска библейского пергамента: «Ты дал мне здоровье, так дай мне жить».

Теплый ветер, дующий со склона горы, доносит до барака зловоние уборных, и Мария, прикрыв лицо платком, спешит по грязной тропинке к реке и остается незамеченной, пока ее мать и другие женщины сидят на крыльце напротив мужского барака. Она босая, но носит обувь с собой в сумке, чтобы не украли. Мария слышит голоса женщин и обрывки их разговоров об Афинах. Никто из них никогда там не был, но в их представлениях это город из мрамора и золота. Она видит нескольких мужчин, опирающихся на винтовки, стоящих в карауле за казармой. Они стоят лицом к реке и разговаривают между собой. Накануне застрелили трех оленей. Их головы – все, что осталось, – воткнуты в ямы для костров и медленно жарятся, дым валит в сторону казарм. С веток свисают шкуры животных, кровь капает в жестяные тарелки. Уже сумерки, почти темно, голоса женщин становятся тише. Она слышит как за деревьями речные потоки разбиваются о камни, но не видит саму реку. Где-то далеко в лесу рычит рысь, на горе сова кричит, как испуганный ребенок. Мария садится на плоский камень и вдыхает свежий воздух. На улице достаточно тепло, чтобы спать. Она могла бы свернуться калачиком на камне и свернуть шарф в подушку, но, хотя до казарм всего несколько сотен метров, это слишком опасно. Хочется есть, но еды не будет допоздна: оленьи головы должны жариться несколько часов. Запах жарящегося мяса не доходит сюда, пахнет вечерний луг и речные заводи. Мария думает о своих братьях, которые работают далеко на чайных фабриках Чаквы. Они носят мешки и моют платформы для сушки чая, который собирают маленькие девочки с проворными руками. Она три сезона работала сборщицей чая на небольшой плантации возле своей деревни, зарабатывая каждый день хорошую еду и монету. Ряды маленьких девочек с маленькими пальчиками, обрывающими листья. Цветущий чай! Вот о чем напоминает ей этот запах в воздухе, и она оглядывается по сторонам. Она пытается представить себе лица своих братьев. Кимон и Дионисий – красивые мужчины, как и их отец. Мария не может разобрать их лица, они сливаются друг с другом в ее памяти. «Прошло всего пять месяцев, а я уже забыла, как они выглядят». Девушка вдруг уверилась в том, что больше никогда их не увидит. После того, как Кимон в первый раз повалил ее на пол в доме, еще четыре раза он преследовал ее. Первые три раза он оставался одетым, пыхтел и хныкал, извиваясь на ней, но в последний раз спустил брюки. Рука сжала шею, он прижался к закрытому рту, расцарапав губы и щеки сестре, соль его кожи осталась на ее языке. Остановился он только тогда, когда Мария, задыхаясь, сказала, что отравит его, подсыпав в еду дьявольские ягоды. Испугавшись угрозы смертью, Кимон поднял руку, чтобы ударить девочку, но затем опустил. Он вдруг понял, что Мария действительно отравит его, если подумает, что ее жизнь в опасности. А ее жизнь была бы в опасности, если бы он лишил ее девственности. День свадьбы стал бы днем смерти. Жених, обнаружив отсутствие девственной плевы, избил бы ее, и на глазах у всей деревни ей пришлось бы возвращаться в отчий дом с израненным лицом и руками. А мулы и ослы свадебной процессии с позором уносили бы приданое. Что еще могли бы сделать отец и братья, кроме как убить ее ради чести семьи?

В кустах раздается шорох, Мария поворачивает голову на звук, одна из косичек задевает бедро, и она начинает мысль заново. Она не стала бы убивать Кимона, чтобы остановить его противоестественные действия, а подмешала бы ему в пищу всего две ягоды, принесшие ему смертельное недомогание, но не смерть. По две ягоды каждый раз, когда он приближался к ней, пока не перестал бы. Так она отучила бы его от себя, как мать отучает ребенка, натирая соски горькими травами. Девушка подносит руку к щеке: довольно теплая, но по спине ползет холодок. Возможно, приближается лихорадка. Это лишь вопрос времени – когда болезнь охватит казармы. Внизу река кажется черной в угасающем свете, а деревья стражами стоят у берега реки. Кровь в венах Марии начинает пульсировать. Черная Мельпо однажды сказала, что духи редко проникают сквозь стену, отделяющую их мир от нашего. Стену охраняют скорпионы размером с вола, и только знахари со своими ядами могут пройти в мир теней и вернуться невредимыми. Мария вспоминает песню, в которой Медея ведет войну с семиглавым змеем, вышедшим из мира теней и поглотившим двух ее братьев. Если этот змей выскочит из кустов, она успеет убежать обратно в казарму, прежде чем хвост обовьется вокруг лодыжки. В песне рассказывается, как Медея убила не только змея, но и его тень, и как в большом пальце змея она нашла кости своих убитых братьев. Мария встает и отходит от камня, на котором сидела. Ей показалось – что-то темное скользит по тропинке, но потом понимает, как глупо бояться чудовища из древней песни. Как странно звучат древние песни. У какой змеи может быть большой палец, не говоря уже о том, что он достаточно велик, чтобы вместить кости двух мужчин? Она знает эту песню столько, сколько себя помнит. Почему раньше не замечала этой странности? В детстве теплым вечером она сидела на деревенской площади вместе с братьями, отцом и другими жителями. Пахло распустившимися чайными цветами, а старик пел эту песню голосом из глубины горла. Его лютня подражала стонам змеи и шипению золотого меча Медеи, в котором отражалась сотня закатов. Лютня имела форму рыбы. Длинная тонкая шея лютни покрыта множеством струн, а на вершине шеи – голова Святого Младенца с глазами, которые, казалось, двигались и смотрели на слушателей, когда старик играл и пел. Он играл на лютне над больными, которых привели на площадь и посадили в ряд под смоковницей. Гулкие струны вытягивали из их тел болезни. Кимон шепнул ей, что лютня живая, Святой Младенец – не Святой Младенец, а злая фея, и что ей надо спрятаться, чтобы глаза феи не застили ей глаза. Кимон – дурак, подумала она тогда, но притворилась испуганной и подняла руки, чтобы закрыть глаза.