Питер Хёг – Твоими глазами (страница 3)
В ту ночь я не мог заснуть. Часа в четыре утра поднялся и сел за руль. На дорогах в такую рань было совсем пусто. До института я добрался к пяти часам. Когда я свернул с шоссе, по пути к зданию я заметил чёрный фургон, стоявший на обочине с выключенными фарами.
Я достал из машины плед, уселся, прислонившись к большому окну, и стал наблюдать, как над заливом поднимается солнце.
Охранник, которого я накануне видел у стойки, спустился ко мне вдоль стены здания, я объяснил ему, зачем я здесь, он попросил у меня удостоверение личности, я показал права, и он ушёл.
Вскоре подошли двое полицейских, им я тоже показал права, они тоже оставили меня в покое.
Лиза появилась через час. Она немного постояла, разглядывая меня, а потом села рядом.
Мы сидели так минут пять, посторонние люди не могут так долго молчать друг с другом.
Для неё я был посторонним.
— Дело ведь не только в вашем брате, — сказала она. — Разве не так?
Это не прозвучало как упрёк. Она просто констатировала очевидный факт. Словно видела меня насквозь, как светящуюся фигуру.
Даже не знаю, каким образом, но я понял, что, если сейчас не дам правильного ответа, и она, и этот институт будут для меня потеряны.
— Я всегда что-то искал, — сказал я, — я искал настоящие встречи. Между людьми. Они случаются очень редко. И длятся совсем недолго, иногда мы даже не успеваем их заметить. Мы не знаем, что нужно сделать, чтобы они повторились снова. Впервые я столкнулся с этим в детстве. Сначала я встретил Симона, моего названого брата. А потом была другая встреча, с девочкой в детском саду.
Она медленно поднялась на ноги.
— Я работала со многими специалистами, — сказала она. — Пока училась. Психиатрами и терапевтами. И в Дании, и за границей. С людьми, у которых в терапии побывало в общей сложности до пятидесяти тысяч пациентов. Я задавала им один и тот же вопрос.
Она отперла дверь.
— У нас сеанс терапии через неделю. Сможете приехать?
Вопрос прозвучал как бы между прочим. Ещё одна проверка. Если я ошибусь, я её больше никогда не увижу.
Я кивнул.
Когда я выезжал с парковки, то снова увидел полицейских.
* * *
Я живу поблизости от матери моих детей.
В тот вечер, когда я постучал к ней в дверь, уже смеркалось.
Она взглянула на меня и отступила в сторону, пропуская в прихожую. На моём лице она прочитала невысказанный вопрос, нельзя ли на минутку увидеть девочек.
— Они уже спят, — сказала она.
Я зашёл в спальню и опустился на стул возле кровати. Прислушался к их дыханию.
Мы кричим и вдыхаем воздух, когда рождаемся, и умираем на выдохе. Дыхание — это тонкая ниточка, которая связывает все события жизни.
Младшая, появившись на свет, не кричала, роды прошли так тихо, так спокойно, она как будто выскользнула наружу, акушерка уложила её на тёплое полотенце, и она заснула. И никакого положенного при этом крика.
Мать девочек села рядом со мной. Так мы и сидели, в полном молчании.
Младшая засмеялась во сне. Лёгким, серебристым смехом. Словно пузырьки в шипучем вине дружно поднялись на поверхность.
Такое бывает с ней часто, наверное каждую неделю.
Ей пять лет, она смеялась во сне всю свою жизнь.
За исключением того времени, когда мы разводились. Целый год мы не слышали её ночного смеха.
А потом она снова стала смеяться по ночам.
Я всегда считал, что в глубине её души живёт радость. Внутри неё, несмотря на все переживания, таится искренняя радость — раз она так регулярно прорывается наружу во сне.
Мы поднялись и перешли в гостиную. Мама девочек — юрист, она работает в полиции, где занимается военными преступлениями. У неё строжайшая подписка о неразглашении, и я очень редко спрашиваю её о чём-то, имеющем отношение к её работе.
— Я пытаюсь устроить Симона на лечение, это что-то вроде психотерапии, — сказал я. — В клинику, которая как-то связана с университетом. Она находится к северу от Моэсгора, у самого залива. Её охраняет полиция. Это что, обычная практика для университетских клиник?
Она протянула мне блокнот и карандаш. Я написал на листке адрес.
В прихожей мы на минуту остановились.
— Если бы мы с тобой были знакомы в детстве, — спросил я, — а потом не виделись бы лет тридцать, ты бы узнала меня?
Она кивнула, не задумавшись ни на секунду.
* * *
В следующую среду я приехал за четверть часа до назначенного Лизой времени.
Кроме неё, в зале было трое ассистентов: молодой человек и две девушки. Они помогли мне облачиться в зелёный халат — он был похож на операционный, но показался каким-то тяжёлым. На голову мне надели шапочку из того же, что и халат, материала.
— У нас такие же халаты, что и у пациента, — объяснила она. — Электроника очень чувствительная. Халаты стерилизованы, в них вшиты датчики, чтобы мы могли корректировать построенные изображения и устранять помехи, которые могут исходить от наших тел.
В комнату вошёл пожилой человек. Лиза представила нас друг другу, он сказал, что его зовут Вильям. У него было такое же поджарое, крепкое тело, что и у световой фигуры, которую я видел в прошлый раз.
Я понял, что она предупредила его и что он согласился на моё участие.
Его тоже облачили в халат, прикрепили к руке датчик тонометра, натянули перчатку, в которой, скорее всего, был анализатор влажности. Он устроился в кресле, Лиза села напротив него, мы с ассистентами разместились у стены. Ставни, шторы и звукоизолирующие перегородки закрылись.
Все надели очки. Они казались почти невесомыми.
Лиза сидела перед клавиатурой, лежащей рядом на столике. В какой-то момент она включила проектор: на третьем стуле, рядом с Вильямом, проступило изображение, не имеющее к нам никакого отношения. Сначала чистое, голубое, потом к голубому добавились другие оттенки — окрашенное всеми цветами радуги отображение церебральных волн и зыбкие электромагнитные поля.
Она спросила его, как он себя чувствует. Попросила глубоко вдохнуть, казалось, что оба они ведут какой-то внутренний диалог с третьим человеком, сотканным из света.
— Вы не могли бы рассказать о втором несчастном случае? — попросила она.
— Меня лягнула лошадь. Я ещё только осваивал понемногу езду рысью, мало знал о лошадях. Мне не хотелось возвращаться к рыбному промыслу. И я занялся лошадьми. Однажды в конюшне меня лягнула лошадь. Я собирался чистить её, подошёл сзади. Больше ничего не помню. В коме был пять дней, врачи были уверены, что я умру
Световая фигура стала серой. Левая сторона сжалась.
Лиза обратила наше внимание на эти изменения.
— Да, — сказал он. — Вот оно. Стоит мне только заговорить об этом, как всё начинается, я почти не чувствую тела.
— Вы помните что-нибудь из тех пяти дней?
Он смотрел прямо перед собой. Я видел, как его взгляд становится отсутствующим, когда он пытается обратиться внутрь себя. Он покачал головой.
Лиза показала на светящуюся фигуру.
— Посмотрите на цвета в затылочной области. Мы с вами уже это видели. Когда вы приближаетесь к чему-то, что трудно или неприятно вспоминать, появляется вот такой узор. Как и тогда, когда вы говорите о том мгновении, которое предшествовало удару лошади. И когда думаете о коме.
Он посмотрел на голограмму. И одновременно внутрь себя. Назад в прошлое. Покачал головой.
— Я был в глубокой коме. Но есть что-то… что-то я немного припоминаю…
Он попытался встать. Было ясно, что он собирается сделать. Он хотел схватить голограмму, чтобы заставить её рассказать больше. Он протянул руки, они мелькнули в луче света.
Это привело его в чувство.
— На сегодня достаточно, — скомандовала Лиза.
Он вновь опустился на стул, она придвинулась к нему и положила руку ему на плечо.
Светящаяся фигура померкла. В помещении стало темно. Включился верхний свет, он постепенно набирал силу, перегородки, ставни и шторы открылись.