Питер Хёг – Эффект Сюзан (страница 5)

Это был хороший ответный выпад, вероятно, Нобелевскую премию по химии кому попало не дают. Но мне все равно удалось достучаться до нее, что-то внутри нее сдвинулось.

Мы проскользнули мимо и поднялись по лестнице.

— Как это у тебя получилось?

— Это единственный способ выжить, — ответила я, — в моей ситуации. Даешь добрые советы и одновременно пытаешься вырваться.

Между основным блюдом и десертом я сообразила, что Лабан композитор. И поняла я это, когда присутствующие затаив дыхание прослушали одну из его фортепианных сонат и две песни его собственного сочинения, после чего разразились оглушительными аплодисментами.

Он подошел ко мне и сел напротив.

— И как тебе?

Художники и ученые обычно слишком деликатны, чтобы, сойдя с подиума, тут же осведомляться у присутствующих об их мнении. Но уже тогда я почувствовала то, что поняла позже. Что Лабан Свендсен — эмпирик. Весь его предшествующий опыт подсказывал ему, что есть только один вариант развития событий: все будет хорошо — и никак иначе.

— Для меня существует только экспериментальный поп.

— Я играл только для тебя.

— Мне очень жаль. Я слышала только «блям-блям».

Я встала.

Он нырнул под стол, словно прыгнул в бассейн, и выскочил с моей стороны, как тролль из коробочки.

— Я должен кое о чем тебя спросить. У тебя есть парень?

И тут он понял, о чем спросил.

Внезапно нас окружили люди. Один человек положил руку на ладонь Лабана и наклонился вперед.

— Я провел терапевтические сеансы с тремя с половиной тысячами пациентов. За всю свою жизнь. Мне семьдесят два. Мой опыт…

Лабан посмотрел на него диким взглядом. И схватил меня за руку.

— Вот это эффект, эффект, о котором ты говорила!

Я высвобождаюсь. В коридоре он опять оказывается рядом со мной.

— Почему ты уходишь?

— У меня трое детей. Я все еще кормлю младшего. Я обещала их отцу вернуться до десяти.

Андреа Финк появилась в дверях гостиной. Лабан загородил мне выход.

— Я хочу отвезти тебя домой. Познакомиться с твоим мужем. Спеть малышу колыбельную. Которую сам сочинил.

Я покачала головой.

Он сделал шаг в сторону. В следующее мгновение я оказалась на свободе и вышла в ночь.

Была весна, но туманная и темная. Мне всегда нравилась темнота, я побежала по дорожке в сторону шоссе. Быстрое движение и ночная тьма создавали иллюзию, что нам удалось избежать опасности.

6

В те годы жизнь Андреа Финк проходила в лабораториях.

Ее кабинет и то, что она называла «поведенческие лаборатории», занимали половину верхнего этажа Института экспериментальной физики в университетском парке.

И еще она оборудовала лаборатории в почетной резиденции. Тогда во всем доме не было ни одного помещения, где бы не валялись пульсометры, не громоздились бы портативные электроэнцефалографы или не висели раздвижные доски на стенах. Среди полок с тарелками и картин Вильхельма Лундстрёма[5], которые были еще больше досок.

На фоне этих картин я десять дней спустя увидела Лабана второй раз. Он сидел рядом с Андреа, и она меня не предупредила, что он тоже будет на нашей с ней еженедельной встрече.

Это был как раз тот исторический момент, когда между нами возникло напряжение из-за происходящего между мной и ее семьей — сначала с сыновьями, а затем, совсем недавно, и с ее мужем.

Мы тогда еще это не переработали.

Она, как обычно, сразу же перешла к делу.

— Сюзан вызывает в людях искренность. Мы еще не знаем почему, но мы проводим исследования уже девять месяцев.

Она обернулась ко мне.

— Лабан создает такой же эффект. Который проявляется немного иначе, но всё очень похоже. У меня возникла мысль, что эффект этот может усиливаться, если вы окажетесь в одном помещении. Поэтому я и свела вас. Конечно, не было возможности обеспечить чистый эксперимент. Но я следила за вами, и на кухне, и в столовой. Теперь у меня нет никаких сомнений.

— Как вы проверяли Сюзан?

Лабан сидел на краешке стула. Я стояла.

— Сюзан проводила допросы для полиции. Так называемых «упорных отрицателей». Членов преступных группировок. Людей, на которых полиция поставила крест. Это лучшее, что нам удалось придумать. В таких случаях мы имеем дело с объективированным нежеланием говорить правду. Она допросила семнадцать человек за девять месяцев. У каждого из них позади было от двенадцати до шестидесяти восьми часов допросов в полиции. И никакого толка. Во время наших допросов тринадцать из семнадцати преступников рассказывали всё через два часа. Еще троим потребовалось от четырех до шести часов.

Он считал на пальцах.

— А последний?

— У нее развился психоз.

Лабан мечтательно смотрел на нее. И тут я впервые увидела, насколько резким он может быть.

— А как с этической стороной? Когда под видом допросов проводятся физические эксперименты?

Андреа отвела взгляд.

— Гранты не возникают из воздуха. А Министерство юстиции и Академия готовы финансировать совершенствование техники допросов. И к тому же мы исследовали необычное явление.

Лабан ничего не ответил.

— Это гуманно. В эффекте есть человеколюбие. В отличие от многих других методов.

Лабан по-прежнему молчал. Но она при этом не смогла усидеть на месте.

— Это общая проблема физики. Ее всегда финансировали ради практических целей. Это и имел в виду Ферми, когда говорил, что, если абстрагироваться от того, чем на самом деле стала атомная бомба, это была великая наука.

Оба они посмотрели на меня. Дело было за мной.

— Ты использовала нас с Лабаном в качестве подопытных кроликов, — сказала я. — Без нашего согласия.

— Я тебя предупреждала, — заметила она. — С первого дня.

Я выпрямилась, собираясь уходить. Лабан встал в дверях.

— Я провожу тебя до шоссе.

— Меня на улице ждет муж.

— Я проверил. Ни мужа, ни детей.

Я подошла к нему вплотную.

— Лабан, — сказала я. — Ты сегодня видел меня в последний раз. И хотя сейчас это звучит жестко, уверяю тебя, что пройдет какое-то время и ты будешь очень, очень рад, что все так обернулось.

Он сделал шаг в сторону. Но по-прежнему не сводил с меня глаз.

— Черт возьми, — сказал он задумчиво. — У тебя в репертуаре не только искренность.

Дверь за моей спиной закрылась.

По дорожке я шла бодрым шагом. После разговора во рту остался приятный вкус. Я обозначила границы. И повесила предупреждающий знак, призывающий лишний раз задуматься тех, кто попытается эти границы пересечь.