Питер Эткинс – Восставшие из ада (страница 53)

- Пока нет, - говоришь ты, как будто тебе не сорок пять лет и у тебя есть все время на свете. - Когда-нибудь, когда я встречу подходящего индустриально-музыкального мужчину.

Джереми хихикает. Этот звук раздражает тебя не только потому, что он видит тебя насквозь. Тебя возмущает, что он продолжает жить так, как будто ничего не произошло, как будто четыреста сорок месяцев назад жизнь не изменилась навсегда? Внезапно ты злишься на него за его черствость, за то, что его жизнь кажется легкой и идеальной, за то, что ты сама по-детски капитулировала, оказавшись здесь, и за свои фантазии о том, чтобы найти какое-то "завершение", зная при этом, что для тебя его не существует. Ярость, подобно раскаленной лаве, нарастает, и ты собираешься повернуть и вернуться в реальный мир, без оправданий, с нарушенным обещанием, несмотря на то, что будет результатом этого.

- О Боже! - крик, в котором больше ужаса, чем восторга, исходит от Ритца. - Тень! Полночь!

- Вампира! - многозначительно и всеохватно произносит Джереми. Те модные прозвища, которыми вы пользовались в те времена, сейчас звучат банально. Можно было бы списать это на юношескую глупость, но на самом деле, оглядываясь назад, можно сказать, что в этих кличках заложен глубокий смысл.

Ваша маленькая группа из четырех человек, которую Ритц обнимает, поднимается вверх по склону. В тени, почти скрытый деревьями и кустарником, не далее, чем в пятидесяти метрах от тебя стоит задумчивый склеп Лемаршана. Вдруг ты понимаешь, что бежать уже поздно. Ты обречена.

На холм поднимаются другие, и ты оказываешься в окружении друзей из прошлого. У всех морщины, седые волосы, у кого-то больше, чем у других, и никто уже не худ как труп.

В этой толпе нет смеха и подтрунивания. По мере того, как к группе присоединяются все новые и новые, настроение становится все более мрачным, и так продолжается до тех пор, пока все двенадцать-тринадцать человек, если считать Кэнди, не оказываются на месте. Эмоциональная фактура - нежелание, выполнение долга, обязательств с четким пониманием того, что это не в чьих-то интересах, но избежать этого невозможно.

С заходом солнца вы все поднимаетесь на второй, более пологий холм, огибаете склеп Лемаршана и возвращаетесь на место, где обычно встречались - небольшую полянку, укрытую деревьями, скрытую самим склепом, оторванную от остальной части кладбища и от всего мира.

Инстинктивно вы садитесь в круг. Испуганные глаза встречаются, потом отводятся. Наступила тишина, пока Стэн, которого раньше звали Морфеус, не спрашивает:

- У кого-нибудь есть диск с последним туром Bauhaus?

Люди кивают или качают головами. - Это ведь не те старые-добрые Bauhaus? - говорит Мари Энн.

- Все не так, как раньше, - тихо добавляет Митч.

А потом наступает тишина, и вы все ждете, когда темнота окутает вас, словно саван.

Кто-то принес бутылку Шардоне, которую передают по кругу - времена дешевого красного и самодельного абсента прошли. Затем появляется большая бутылка воды Evian. Земля бугристая, и по мере того, как тянутся часы, заднице становится нестерпимо сидеть. Тени становятся все глубже, и наступают моменты, когда тишина кажется призывом.

Когда с неба перестает падать свет и лица исчезают во мраке, все равно слышно дыхание, легкое шевеление, порхание летучих мышей, шорох ночных животных в кустах, изредка пощелкивание веток. Ожидание кажется бесконечным, но ждать надо, всем до полуночи. Обещания были даны.

Наконец Джереми зажигает свечу и поднимается на ноги. Один за другим вы все встаете и следуете за ним, как много лет назад к двери склепа.

Когда ты подходишь, прохлада камней, словно щупальца, тянется к твоим голым рукам, затылку. Как будто это осенний воздух, а не конец лета; ты замечаешь, что три ступеньки, ведущие к двери склепа, усыпаны мертвыми листьями. По позвоночнику пробегает холодок, не имеющий ничего общего с воздухом. Ты не хочешь здесь находиться! Ты хочешь домой. Тебе нужна безопасность. Но ее нет.

Джереми, как и раньше, находит ключ в кустах. Ржавая замочная скважина с готовностью принимает его.

Кенди нарушает молчание.

- Это не очень хорошая идея, милый. Это частная собственность и...

Стук ключа по тумблеру заставляет ее замолчать. Дверь скрипит, Джереми распахивает ее и ведет нас, как ягнят на бойню.

- Я хочу домой! - говорит Ритц, ее высокий голос срывается. Светловолосый Майк обнимает ее за плечи, а темноволосый Майк, несомненно, отвлеченный собственным ужасом, гладит ее по голове, словно резвящегося щенка. Джереми безучастно смотрит на нее, его лицо светится от пламени свечи, которое подчеркивает мрачные черты его лица.

Когда все оказываются в склепе, Стэн закрывает дверь, и звук получается таким финальным, что сердце сбивается с ритма.

Джереми ставит свечу на маленький каменный алтарь этой клаустрофобной камеры. Напротив двери - три плиты белого мрамора, каждая размером три на три фута, на них выгравированы надписи, стертые временем и неразборчивые слова. За мрамором - мертвые. Справа от них, слева от алтаря, - конфигурация из тринадцати камней, вмурованных в стену. Джереми стучит по камням в определенном порядке, как будто это код входа в систему безопасности. Внезапно камни как единое целое выезжают из стены и зависают в воздухе.

Кто-то вздыхает, кто-то стонет.

- Что за черт?.. - говорит Кенди.

Твое сердце начинает биться в аритмичном ритме, и ты чувствуешь, что в воздухе не хватает кислорода. Каждая клеточка твоего тела кричит: Беги!

Ты замечаешь, что время как будто замедлилось. Джереми берет в обе руки камни, которые, казалось бы, не прикреплены друг к другу, но составляют единое целое. Он поворачивает их вокруг себя. Со всех сторон их тринадцать - странная древняя головоломка, спрятанная здесь вместе с мертвыми. Твоя память воскрешает похожий момент двадцатилетней давности и переносит его на сегодняшний день. Ты наблюдаешь за тем, как Джереми крутит каменные кусочки головоломки, все увереннее и увереннее, бросая лишь один взгляд в твою сторону, пока камни не начинают светиться жутким цветом, которому ты не можешь дать название.

Он вставляет измененную каменную головоломку обратно в гнездо в стене, при этом его рука все еще касается ее, как будто он каким-то образом заряжает головоломку, или наоборот.

Время останавливается. Группа молча, пассивно ждет. Тебя поражает тот факт, что нет никакого сопротивления, никакой бравады. То, что произошло раньше, подточило всех вас, кто с таким энтузиазмом относился к темной стороне, кто когда-то был бунтарем, защищавшим свою индивидуальность любой ценой. Тогда Джереми настоял на том, чтобы провести ночь здесь. Никто не протестовал, но настроение было другим. Пыл того вечера перекрывает задумчивая тишина нынешнего. Это Джереми нашел камни. Джереми открыл ворота. Джереми заключил фаустовскую сделку, за которую ты и твои друзья были тогда благодарны.

Только Кэнди, посторонний человек, не посвященный в историю и не имеющий представления о будущем, выражает беспокойство.

- Знаешь, здесь холодно, Джереми. И темно. Почему бы нам не вынести его на улицу, чтобы ты мог с ним поиграть?

Никто ей не отвечает, потому что все внимание приковано к трем большим мраморным квадратам. Один за другим они сдвигаются вверх, открывая темноту за собой.

- О... Боже... Боже...! - причитает Кенди.

Ритц рыдает, прижавшись лицом к груди светловолосого Майка. Все остальные стоят в одиночестве. Кислый пот страха пропитывает тесный воздух склепа. Но недолго. Запах быстро сменяется чем-то худшим, гнилью бесчисленных лет, физическим разложением, заставляющим обонятельные нервы перебирать все гнилое, что ты когда-либо чувствовала, и все это сливается в невыносимую вонь. Ты задыхаешься от вони, и не ты одна.

Темноволосые Майк и Мартина бросаются к двери, пытаясь открыть ее, но дверь оказывается запертой, как ты и предполагала, иначе ты бы сама попыталась это сделать.

- Что происходит? - кричит Кенди.

Ритц громко всхлипывает, и от звуков отчаяния, срывающихся с ее губ, у тебя подгибаются колени, и все, что ты можешь сделать, - это стоять прямо и ждать своей участи.

В воздухе висит туман, который заволакивает все вокруг, и ты понимаешь это только тогда, когда он вдруг рассеивается, как будто его сдувает ветер, и все становится остроконечным. Из черноты одна за другой появляются три фигуры. Их лица, их тела, все, что связано с ними, впечаталось в твою психику. Теперь, в их присутствии, остается только надеяться и молиться, чтобы умереть, здесь, сейчас, быстро, чтобы никогда, никогда больше не встретиться с ними.

У того, что слева, нет лица. Клочья гнилой плоти цепляются за сломанные кости, которых не счесть, осколки беспорядочно торчат во все стороны. Рядом с ним стоит женщина, или так ты думаешь. Она худая, голая, без кожи, каждая мышца ее тела нарезана на четкие полоски, которые расходятся от скелета, извиваясь, как у безумного экстремофила, живущего в невозможных условиях. Третья, концлагерная худышка, на первый взгляд, наименее шокирующая. До тех пор, пока не открываются веки. Эти глаза не человеческие. Ничего похожего на человеческие. В черно-красных глазницах можно увидеть все пытки и смерть, которым люди подвергали друг друга на протяжении тысячелетий существования человечества на этой планете. Эти глаза отвлекают от зажимов, скоб, булавок, хирургических швов и колючей проволоки, вцепившихся в его сырую, распухшую плоть, и делают незначительными всю эту фурнитуру и тот факт, что ее рост превышает семь футов. Главное - это глаза. Они предсказывают будущее.