Питер Эткинс – Восставшие из ада (страница 12)

Дом № 55 по улице Лодовико имел дурную славу: еще в 1980-х годах говорили, что это была какая-то злая черная дыра, Старый Темный Дом, который питался кровью и плотью невинных, чтобы накормить злые души виновных призраков внутри него... или что-то вроде этого. Несомненно, эту сказку придумали родители, чтобы удержать своих буйных маленьких монстров на прямой дороге, своего рода городская легенда о Кэндимене, со всеми британскими атрибутами сексуальной репрессии и ее революцией кнутов, цепей и подчинения.

Если бы у меня сохранилось хоть немного либидо, которое я израсходовал на двухдесятилетней вечеринке, которая была моей жизнью после "Двойного обмана", мне, возможно, было бы наплевать. Но у меня его не было, поэтому я не придавал этому значения.

Свинцовые тучи, несущие ненависть, надвигались, и угольные слезы били по моему зонтику не так милосердно, как раньше. Я знал, что бесполезно пытаться открыть дверь до прибытия менеджера с ключевыми членами съемочной группы, но все равно протянул руку и коснулся потускневшей старой дверной ручки. Она повернулась в моей руке, и со зловещим стоном тяжелая старая дверь, утяжеленная десятками слоев наверняка свинцовой краски, отворилась.

Когда я шагнул в пыльный, затхлый коридор давно заброшенного старого дома, в лучах серого света заплясали мотыльки, расходясь занавесом, словно приветствуя меня внутри. Когда дверь закрылась за мной, казалось, сама собой, тишина стала абсолютной. Когда то, что наверняка было моим собственным воображением, прошептало мое имя, прикоснувшись губами к краю моего уха, маленькие волоски у основания шеи затрепетали. Старые истории будоражили мое воображение, которое в последнее время обеднело. Хотя моя кровь леденела, я воспринял это как добрый знак, как приветствие.

На нижнем этаже трехуровневого дома практически не было мебели... что вполне уместно, ведь здесь не жили уже около двадцати лет. Жаль, что местное суеверие не позволило использовать столь ценную недвижимость - ну, во всяком случае, ценную для этого района, - особенно в эти эксцентричные финансовые времена. Под большим окном стоял мягкий диван, покрытый серой и пыльной простыней. Ковровое покрытие было разорвано, обнажив деформированный деревянный пол. Драпировки обветшали и порвались, пропуская свет во мрак. Я нажал на кнопку включения света, но в комнате по-прежнему было темно.

На самом деле комната была довольно большой, а потолки высокими. Это хорошо подходило для камеры и осветительного оборудования, которые нам понадобятся для съемок. На самом деле, это была бы совсем не плохая комната для съемок. Большие окна обеспечивали хороший дневной свет, а раздвижные деревянные двери открывали просторную столовую. Хотя в ней не было мебели, посреди пола стояли длинные стальные цепи. Тяжелая сталь была покрыта темно-коричневой ржавчиной. Каждая цепь заканчивалась блестящим, опасным на вид крюком. А под грудой цепей, испачканных кофе, ржавчиной, чаем или чем-то еще, лежала открытка Святого Валентина. Я отбросил тяжелый металл в сторону и встал на колени, чтобы открыть и прочитать послание. Напечатанные с трудом, словно левой рукой правши, слова "Со всей моей любовью, все, о чем ты мечтаешь" были написаны судорожным почерком.

Мне захотелось блевануть.

Сентиментальность и я были в состоянии войны. Мне не нужен был мучнистый, хлюпающий мир эмоций и чувств. Я обнажил свою душу перед миром, который сначала принял меня, чтобы я сосал его грудь... но затем он обратил эту близость против меня, разорвал мое сердце и насыпал соль глубоко в раны. Нет, я никогда больше не откроюсь так полно ни перед миллионной аудиторией, ни перед аудиторией одного человека. Я познал любовь, обнаружил, что это желание, обернутое обманом, и отказался от него ради Великого поста. А Великий пост продолжался. Поскольку я больше не нуждалась в сексе и не желал его, о любви, очевидно, не могло быть и речи.

Я опустил валентинку на пол и встал у основания лестничной площадки дома № 55 по улице Лодовико. Когда я стоял, глядя в ее сердце, я мог если не услышать, то хотя бы почувствовать ее пульс, бьющийся в ритм с моим собственным. В темноте на вершине лестницы собирались тучи, угрожая дождем, который обещал более мощную бурю, чем та, что била в окна снаружи.

С широкоугольным объективом - возможно, 14 мм, а может быть, и 10, - глядя на эту впечатляющую, хотя и обветренную лестницу, я мог бы запечатлеть ее растущее чувство ужаса. Особенно если я поставлю камеру прямо на пол, когда она смотрит на следующий этаж, и буду медленно продвигаться вперед. Да, в конце концов, это может оказаться не таким уж плохим местом для съемок. Мы могли бы пролить здесь немного крови.

- Что тебе снилось? - спросил шепот в моем ухе.

Это привело меня в чувство. Я понятия не имел, как оказался на третьем этаже и почему сплю на голом, пыльном деревянном полу. Я сел, окунувшись в ванну из испарины сна, мой собственный запах нападал и оскорблял мой нос. Дверь была закрыта, а окна закрашены сплошным черным слоем, но все же света было достаточно, чтобы видеть сквозь тени.

Сквозь мрак я видел лишь голые стены и полную пустоту. Тишина, кроме грохочущего моря в моей голове, была полной, и меня окутало одиночество, на которое я раньше считал себя неспособным. Одинокий и крошечный в этом огромном открытом пространстве, я чувствовал сырость, которая, казалось, дышала от стен. Воздух был густым, знойным, близким. И он пульсировал вокруг меня.

Моя кожа покрылась мурашками, и я медленно встал, чувствуя, как чье-то присутствие поднимается вместе со мной. И тут я увидел, что я не один.

В другом конце комнаты стояла фигура, окутанная темнотой, и смотрела на меня: неподвижная, зловещая, угрожающая. Мое сердце бешено колотилось в грудной клетке, и страх - нелогичный, совершенно немотивированный страх - накрыл меня словно одеялом. Я сделал шаг назад... и фигура тоже. Я стоял на месте, и этот насмешливый, мерзкий преследователь тоже, никогда не поворачиваясь ко мне, его глаза прятались в темноте.

- Что тебе нужно? - спросил я. Но оно не отвечало.

Я решительно шагнул к нему, и он сделал то же самое.

Пот, покрывавший мое тело, внезапно высох... но стены в удушающе теплой комнате покрылись собственным потом, нарастающей сыростью.

Приблизившись друг к другу на два шага, фигура продолжала молчать.

- Кто ты? - спросил я, стараясь, чтобы мой голос не сорвался.

Не получив ответа, я сделал еще один шаг вперед, и существо в тени снова приблизилось ко мне. Когда свет, теплое янтарное свечение, которое, казалось, каким-то образом исходило прямо из стен и пола, перешел в полумрак, я увидел все более отчетливо.

Через всю голую комнату стояла еще более голая душа: моя собственная. Одну стену полностью занимало зеркало, потрескавшееся, как дорожная карта, с большими участками отслоившейся серебристой основы. Я поселил страх в собственном сердце. Я подошел к зеркалу и был поражен глубиной бледного испуга, отразившегося на моем собственном лице, когда оно с облегчением уставилось на меня. Я был двумя братьями Маркс, нет, еще более нелепыми, Люси и Харпо, играющими в прятки. Если бы я только мог смеяться.

Мой пульс еще не успел прийти в норму, когда я обернулся к двери и увидел, что комната, в которую я вошел, комната, которая отражалась передо мной в разбитой зеркальной стене, была не такой уж пустой, как я предполагал.

Теперь, заполняя комнату, меня окружали орудия, созданные, казалось, во времена крестовых походов, огромные инструменты, сделанные из темного дерева и тяжелого металла самыми мрачными фантазиями, явно созданные для принуждения, причинения боли, пыток. Но эти были прекрасны в своей порочности: конструкции из огромных цепей, крюков, деревянных стоек, сверкающих металлических лезвий, какого-то вращающегося устройства, которое, как я понял без сомнения, предназначалось для сдирания плоти.

Что это было - квартира или скотобойня?

Плотный, затхлый воздух приобрел знакомый ржавый привкус, который заполнил мой нос и рот: богатый железом запах крови.

И снова этот голос в моем ухе:

- Что тебе снилось?

Я обернулся, но на этот раз я был не один со своим отражением. Скорее, передо мной стояло существо неопределенного пола, затененное ужасающими орудиями пыток. Оно вышло из темноты, чтобы открыться мне, и это был ужас, который я не скоро забуду. На нем были только тугие цепи, которые бессистемно обвивали его бесформенное тело. С цепей свисали ржавые висячие замки, явно не предназначенные для обеспечения целомудрия, поскольку это существо, казалось, было создано для секса. При ближайшем рассмотрении я увидел, что некоторые из них были заперты не только на стальные звенья, но и на складки серой ужасной плоти. Ее руки были обмотаны колючей проволокой, которая вгрызалась в ее анемичную ткань, не пропуская кровь, несмотря на глубину перерезания.

Цепи не давали ее сладострастным, пухлым грудям упасть на пол и скрещивались с ее выпирающим, болтающимся фаллосом в неумолимом металлическом удушении.

Я был отвращен, но не мог отвести взгляд, завороженный этим зрелищем.

Это то, что делает режиссер, не так ли? Это моя работа - не отводить взгляд, находить очарование как в отвратительном, так и в обыденном. Это мое призвание, как и мое стремление смотреть, и особенно не смотреть с опаской. Я оставляю право отворачиваться людям. В отличие от моего разума, мои глаза не знают страха.