Питер Дэвид – Сэр Невпопад из Ниоткуда (страница 80)

Энтипи по своему обыкновению обслужила его молча. Он видел её впервые, и её неразговорчивость пришлась ему не по нраву. Шкуродёр вознамерился добиться от неё хоть единого словечка, в чём тщетно пытались преуспеть многие другие до него. Об этом я уже упоминал. Он и заигрывать с ней пытался, и хамил ей, и ущипнуть её за шею пробовал. Энтипи молча отстранилась. Шкуродёр вышел из себя. Когда принцесса принесла ему очередную кружку, он нарочно ущипнул её за ягодицу так крепко, чтобы исторгнуть из её груди крик боли. Или на худой конец дождаться от неё ругательства. Но ожидания его оказались обмануты. Энтипи увернулась и ловко, не расплескав ни капли, поставила кружку на стол. Мне всё меньше и меньше нравился этот дурацкий поединок. Казалось, Энтипи из последних сил молчит, но стоит ей только открыть рот, как оттуда сами собой посыплются слова о том, кто она и откуда, и тогда нам следует ожидать целой серии пренеприятнейших событий.

Я в то время мыл на кухне сковороду на длинной ручке – тяжёлую металлическую штуковину, и то и дело улучал минутку, чтобы выглянуть в зал. Но когда посетители стали шуметь и неистовствовать, остановился у порога и стал не отрываясь следить за тем, как разворачивались события. В том, что добром всё это не кончится, я уже ни капли не сомневался. Следовало быть начеку. Я видел, как Шкуродёр огромной своей лапищей цапнул принцессу за грудь, а она без всяких усилий высвободилась, подавшись в сторону, как он охватил ладонью её ягодицы. Энтипи отшвырнула его руку, и тут даже Мари подала голос из-за стойки:

– Шкуродёр! Как тебе не совестно!

– Так-то вы, значит, стараетесь угодить своим посетителям? – мрачно возразил он.

Стоя в дверях, ведущих из зала в кухню, со сковородой в руках, я подумал, что когда-то вот такие же точно типы нанимали мою мать для утех в трактире Строкера. Примерно так они с ней и обходились. Это стало для меня, несмышлёныша, настолько привычным, обыденным зрелищем, что я по своей тогдашней наивности считал подобное обращение с женщиной не просто нормальным, но и единственно возможным. Но теперь, когда я стал несколько лучше разбираться в жизни, при виде того, как Шкуродёр вёл себя с принцессой, в душе моей закипела ярость. Может статься, она копилась во мне с детских лет и лишь теперь дала о себе знать. Или сказались долгие месяцы в этом богом забытом месте, изнурительный труд, невозможность ни вырваться на волю, ни дать знать о себе тем, по чьей милости я сюда угодил.

«Вот такой же негодяй, как этот, отнял у меня мою Маделайн, – думалось мне, – единственного человека, который искренне, самозабвенно меня любил. Который принадлежал мне безраздельно».

С Энтипи всё обстояло иначе. Моей она не была, она меня не любила, а что до меня, то я к ней не то что нежности, но даже вожделения не испытывал, опасаясь демонов, которые могли таиться в её голове и которые изредка на меня взглядывали сквозь её расширившиеся от злости зрачки. Но в несколько ином смысле принцесса, безусловно, мне принадлежала – она была моим пропуском к почестям и богатству, на которые её папаша король не поскупится, если я её ему доставлю в неповреждённом виде.

Опасался ли я, что Шкуродёр убьёт Энтипи, как когда-то скиталец – мою мать? Сам не знаю. Во всяком случае, исключать, что события, если некто третий не вмешается в их ход, могут принять именно такой оборот, было нельзя. Ну а кроме того... Он держался с такой бесцеремонностью и наглостью, он так был уверен в своей полной безнаказанности и полной беззащитности принцессы... А я в прежние времена слишком долго оставался безмолвным свидетелем именно такой вот безнаказанности, и наглости, и бесцеремонности... Теперь же моё терпение, похоже, вконец истощилось.

Шкуродёр ухватил Энтипи за подол, приподнял его и сунул под него свою ручищу. Возможно, он сам при этом не ожидал, что наконец добьётся от неё того, чего прежде так желал, – принцесса прервала своё упорное молчание негодующим воплем, почувствовав, как грубые пальцы сжимают самую интимную часть её тела.

Я не дал себе ни минуты на размышления. Ибо стоило мне хоть ненадолго задуматься, и я, возможно, повёл бы себя иначе, попытался бы сдержаться. Я выбежал (ну ладно, заковылял, прихрамывая) из дверного проёма, сжимая в кулаке длинную ручку сковороды. Шкуродёр меня не видал, его в этот момент занимало совсем другое зрелище, которому и я, приблизившись к столу, где он восседал, стал свидетелем: Энтипи, развернувшись к нему лицом и поджав побелевшие от ярости губы, растопырила пальцы и собиралась наброситься на негодяя и в кровь расцарапать ему физиономию. Очутись я в этот момент на несколько шагов дальше от театра боевых действий, полагаю, я бы предоставил ей это сделать, всласть налюбовавшись захватывающим зрелищем, и только после вступил бы в сражение, в случае если б принцессе потребовалась моя помощь. Но я в эти мгновения уже всё для себя решил, я слишком близко подобрался к Шкуродёру, чтобы отказаться от возможности задать ему как следует.

Сделав последний рывок, я очутился у самого стола. Кровь так громко стучала у меня в висках, что я никаких других звуков не различал. Прежде чем Энтипи успела наброситься на мерзавца, я схватился за его повязку и переместил её так, что она соскользнула с пустой глазницы и прикрыла здоровый глаз. Шкуродёр вмиг стал незрячим.

Он хрипло зарычал и принялся инстинктивно вертеть головой по сторонам. На том месте, где прежде была повязка, зияла теперь пустая страшная дыра. Он протянул свою лапищу к физиономии, чтобы снять повязку со здорового глаза, но я опередил это его движение: размахнулся сковородой и изо всех сил впечатал её в жирную физиономию. Раздался хруст сломавшейся кости, который прозвучал для меня сладкой музыкой. Сковорода зазвенела так, словно ударилась не о костяной череп, прикрытый кожей, а о металлический предмет. Я отвёл руку со своим страшным оружием назад ровно настолько, чтобы размахнуться для очередного удара. И тотчас же его нанёс, предварительно с огромным удовольствием заметив две струйки крови, хлынувшие из носа негодяя. Это я ему его сломал! За вторым ударом последовал третий, потом ещё один и ещё. В мои намерения вовсе не входило позволять ему опомниться. Ещё в контратаку перейдёт, чего доброго. Представляю, какое зрелище я тогда собой являл: рыжие волосы густой волной спускались на плечи, тёмно-рыжая неровная борода воинственно торчала вперёд, глаза горели бешенством... Я мстил Шкуродёру за все унижения, пережитые моей матерью, за то, что был слишком мал, чтобы её от них защитить. Этот грубый, гнусный толстяк, которого я лупил сковородой, стал для меня собирательным образом, воплотившим в себе всю ту нескончаемую вереницу клиентов, которые дурно обходились с Маделайн.

Шкуродёр покачнулся на своём табурете, попытался было усесться прямо, опираясь лапищами о стол, но тут я размахнулся ещё раз и нанёс ему сокрушительной силы удар по затылку. Ему, кстати, так и не удалось снять с единственного своего глаза чёрную повязку, так что я могу лишь предположить, что после этого моего удара его полноценное, зрячее око вылезло из орбиты. Во всяком случае, с табурета он свалился на пол, точно мешок, и остался недвижим.

В зале воцарилась насторожённая тишина. Даже не взглянув в сторону Энтипи, я ухватил негодяя за шиворот и поволок к выходу из трактира. Представьте себе, насколько я не владел собой, позволив ярости затмить рассудок: ведь мне даже в голову не пришло задуматься, какой окажется реакция Мари на мой «подвиг», не вышвырнет ли она нас обоих за дверь. Возможно, я тогда искренне полагал, что готов заплатить любую цену за возможность хоть единственный раз в жизни насладиться местью. Но быть выброшенными на лютый мороз, на снег?..

Я распахнул дверь. В зал ворвался холодный ветер. Посетители трактира стали зябко потирать руки. Столкнув бесчувственное тело Шкуродёра с крыльца на снег, я притворил дверь, и ветер с силой её за мной захлопнул. Мари, как всегда, пребывала за стойкой. Я бросил на неё боязливый взгляд. Но лицо трактирщицы было столь же непроницаемо, как и прежде. Тогда я посмотрел на Энтипи. Та стояла на том же месте, где я её оставил, и пальцы её правой руки были всё так же растопырены и чуть согнуты, что придавало им сходство с когтями хищника.

Внезапно дверь распахнулась, и в проёме я с ужасом увидел Шкуродёра. На его толстой роже буквально места живого не было от синяков и кровоподтёков. В руке он сжимал кривой меч, и я мысленно себя обругал последними словами за то, что не догадался обезоружить мерзавца, прежде чем выволакивать его из трактира. Я молча смотрел на него, не делая попытки бежать или защищаться. Ярость, с какой я его дубасил, теперь совсем уже улеглась в моей душе, а вместе с нею меня и силы покинули. Ноги словно приросли к месту, так я струсил.

– Ах ты ублюдок проклятый! – прорычал Шкуродёр, сам не подозревая, насколько точным было это выражение применительно ко мне. Сковорода вряд ли могла заменить мне меч в поединке с этим уродом, который жаждал расправы надо мной и был отлично вооружён. Оставалось молиться о своей грешной душе. Я подумал: интересно, каково это – быть выпотрошенным, как рыба? И вдруг стрела, выпущенная из арбалета, вонзилась в дверной косяк в каком-нибудь дюйме от головы Шкуродёра. Тот вздрогнул и покосился в сторону бара.