Питер Дарман – Ярость орла (страница 23)

Я, конечно, врал, но лучше уж иметь хоть проблеск надежды, чем совсем ничего.

На следующий день нас рано разбудили – группа легионеров грубо пинала нас куда попало. Когда мы поднялись на ноги – с опухшими глазами и затекшими руками и ногами, – нам приказали построиться в колонну по четыре. Я оказался в первом ряду. После чего нас приковали друг к другу, каждого к пленному товарищу впереди и сзади, цепями, приклепанными к левым лодыжкам.

– Держитесь, воины Парфии! – крикнул я. – Шамаш защитит нас!

Как только я успел выкрикнуть это, на мое лицо обрушилась трость, вызвав жуткую боль, от которой меня затошнило. Лицо центуриона стало красным от ярости.

– Молчать, шлюхины дети! Кто еще заорет, получит хорошую порку!

Удостоверившись, что наказание возымело на всех действие, он приказал двигаться под охраной легионеров, выстроившихся по бокам от нашей колонны. И мы тронулись в путь. Шли мы медленно. Завтрака нам не дали, и я гадал, когда нас остановят и устроят привал. Через пару часов к нашей колонне присоединилась еще одна группа рабов, в которой были женщины и дети. Их тоже построили в длинную колонну впереди нашей и приказали идти дальше. По моей прикидке, их было человек пятьдесят. Так мы и брели по этой пыльной дороге еще часа два, через сухие, пустынные земли, хотя вдали виднелись деревья и кусты. Солнце уже поднялось высоко, жара все усиливалась, так что во рту пересохло, и, наблюдая за колонной пленных впереди нас, я думал, сколько еще пройдет времени, прежде чем с ними начнут происходить неприятности. Мы-то были воинами в отличной боевой форме, а вот они, судя по виду, являлись мирными людьми, гражданскими, по крайней мере, женщины и дети.

Было, наверное, уже около полудня, и солнце било нам прямо в глаза, когда одна из женщин, шедшая в конце колонны, вдруг камнем рухнула на землю. Мужчина, скованный с ней цепью, остановился, когда почувствовал, что его тянет назад, и через несколько секунд вся их колонна смешалась и остановилась. Один из охранников подошел к распростертому на земле телу и грубо осмотрел упавшую, схватив ее за волосы и крича, чтобы она поднялась на ноги. Поскольку она была из местных, я сомневался, что она поняла, что ей кричат, хотя если еще находилась в сознании, то вполне могла понять смысл этих криков. Он рывком поставил ее на ноги, но как только отпустил, она снова рухнула на землю. Она явно выбилась из сил. Центурион, который шел во главе колонны, подошел посмотреть, из-за чего произошла задержка. Он посмотрел на женщину и велел ее расковать. Может, он все-таки не был таким уж чудовищем. Подбежал еще один римлянин – с молотком и зубилом – и освободил ее от цепей, забрав их с собой. Тогда центурион выдернул из ножен кинжал, наклонился и распорол женщине горло. Она издала едва слышный булькающий звук, и из раны на землю хлынула кровь. Я в ужасе смотрел на это, а он поднял взгляд на меня и улыбнулся. Потом рявкнул очередное приказание своим людям, и те двинули колонну дальше. Мертвое тело осталось валяться на дороге. Вскоре воздух заполнили крики и стоны испуганных людей, видевших эту смерть. Охранники, раздраженные всей этой суетой, стали своими щитами подталкивать пленников, заставляя их идти вперед. Мы, парфяне, шагали с мрачными лицами мимо мертвого тела, из которого на землю вытекали остатки жизни.

На следующий день мы оказались свидетелями новых ужасов, шагая под безжалостным солнцем в сторону моря. Центурион жесткими мерами поддерживал приличный темп ходьбы, отчего многие пленники падали от изнеможения, голода и обезвоживания. Нам давали мало еды и недостаточно воды. У меня все тело ломило, на ногах образовались кровавые волдыри. Но мы, по крайней мере, были в сапогах, а вот те, кто шли впереди, были босы. Ножные кандалы натирали им щиколотки до крови, и их ноги уже все были покрыты ею. Многие спотыкались и еле брели, а остальные здорово хромали и свалились бы, если бы не помощь соседей по колонне.

Ночью мы лежали, полностью вымотанные, на земле, пытаясь хоть как-то сохранить остатки боевого духа, который поддерживали одними лишь приглушенными разговорами. Один из моих командиров, Нергал, воин лет двадцати пяти, с мощной гривой черных волос, круглым лицом и длинным носом, оказался просто незаменимым. Он был в составе нашего войска, когда мы захватили римского орла, а потом неплохо сражался в ходе нашего налета на Каппадокию. Его способность всегда отыскать какой-нибудь положительный момент в любой ситуации оказалась крайне заразительной. Он уже четыре дня топал рядом с Гафарном, не высказав ни единой жалобы, хотя шея у него здорово обгорела на солнце. Кажется, он испытывал по отношению ко мне большое уважение, в значительной мере оттого, что я захватил римского орла. И, видимо, забыл, что именно мое неверное руководство боем привело нас в плен, за что я был ему крайне благодарен.

– Я своими глазами это видел, принц, – сказал он мне, когда я пытался найти райское забвение в тяжелом сне.

– М-м-м?

– Орла, которого ты захватил. В храме видел, когда его туда принесли. И помолился Шамашу, прося его тоже дать мне возможность когда-нибудь захватить вражеский штандарт.

– На моем месте мог оказаться кто угодно, – ответил я. – Мне просто повезло – я был в нужное время в нужном месте. Вот и все.

Но он упорно стоял на своем:

– Нет, принц, такова твоя судьба. Ты предназначен для великих дел, вот почему меня не слишком беспокоят наши нынешние беды.

– Да неужели? – меня крайне удивила эта его уверенность.

– Боги оберегают тех, кого любят, принц.

– Так ты считаешь, что боги любят меня, Нергал?

– Да, принц.

– Почему ты так полагаешь?

– Потому что они даровали этого орла тебе, а не кому-то другому. Я слышал, у римлян эти орлы считаются священными. Значит, только бог может дать тебе силу захватить его и утащить прямо у них из-под носа.

– А как насчет нашего нынешнего положения? – спросил я.

– Боги берегут нас для великих дел, принц, я в этом уверен.

– Ты лучше поспи, Нергал. Завтра будет жаркий день.

Ночь оказалась прохладной, и за эти часы мрака мы потеряли нескольких своих товарищей. Они были ранены в бою с римлянами, и эти ранения вкупе с тяжелейшими нагрузками, которым нас подвергали, оказались слишком сильными. Первые лучи солнца осветили их посеревшие лица. Мы вознесли молитву Шамашу и попытались похоронить их, но охранники сразу погнали нас дальше после скудного завтрака, состоявшего из сухаря и глотка воды. Тела наших товарищей остались лежать возле дороги в качестве пищи для ворон и диких зверей. Ночи были самым скверным временем, не только потому, что мы опасались потерять новых товарищей, но также потому, что по ночам римляне насиловали пленных женщин. Мы слышали их крики и стоны, но ничем не могли им помочь. Некоторые из моих воинов от бессилия ругались и вытирали слезы ярости. Все, что мы могли сделать, это зажимать уши ладонями и стараться не слышать вопли боли этих несчастных.

Утром мы получили по мизерной порции еды и несколько глотков воды, после чего снова тронулись в путь. Правда, сегодня все было иначе. Четверо из моих воинов решили, что с них хватит. Двигаясь по дороге в своих цепях, они обогнали группу легионеров, которые шутили друг с другом и смеялись. Они не обратили на моих людей никакого внимания, когда те проходили мимо, но тут мои ребята кинулись на них, набрасывая свои ручные цепи им на шеи, тогда как другие хватались за их копья и мечи. Один парфянин, крупный и мощный, с длинными руками и ногами, задушил охранника правой рукой, а левой вытащил у римлянина меч из ножен и всадил клинок ему в спину, так что острие вылезло у того из груди. Отличная работа, если учесть, что руки у него были скованы. Мы остановились и одобрительно закричали, но через несколько секунд остальные охранники уже собрались вокруг, угрожая нам копьями, направленными в живот, и мечами, нацеленными в горло. Те, кто напал на легионеров, были убиты на месте, потом подбежали еще несколько римлян, и мощный парфянин рухнул на землю, будучи изрублен буквально в куски четырьмя римлянами, чьи мечи и руки были все в крови. Но пять римлян все же лежали мертвыми.

Центурион был вне себя от бешенства, он готовился убить всех нас на месте, если бы не еще один легионер, видимо имевший такой же чин – тот напомнил ему об ответственности за доставку нас в поместья легата. Центурион, лишенный возможности отомстить, приказал обезглавить всех погибших парфян. Отрубленные головы затем повесили на шею пленным из первого ряда колонны, и на мою в том числе. Мы снова двинулись вперед. Я прилагал все усилия, чтобы справиться с тошнотой, меня одолевало отвращение к кровавой ноше, болтающейся у меня на груди. Центурион решил немного повеселиться, издеваясь и насмехаясь надо мною, а я лишь смеялся про себя над тем, что он, насколько мне известно, так и не узнал, что я понимаю латынь.

– Ну, как тебе нравится это новое ожерелье, мой мальчик-красавчик?

Я смотрел вперед ледяным взглядом.

– Ты, сын шлюхи! – тут он сильно ударил меня своей тростью. От удара я скривился и опустил взгляд. И увидел, что он меня ранил. А он заметил, что я смотрю на эту рану.

– У тебя тонкая кожа, ее легко разрезать, моя милая. На работе в полях ты долго не протянешь. И твои девчачьи локоны и детская плоть станут пищей для ворон еще до конца нынешнего года. Единственное, о чем я жалею, что меня там не будет и я этого не увижу.