Питер Бигл – Тихий уголок (страница 48)
– Майкл, должно быть что-то такое, что мы можем сделать. Что-то должно быть.
– Нет. Выхода нет, Лора. Нам не осталось ничего, кроме как смотреть друг на друга и надеяться, что мы будем помнить лица друг друга даже после того, как забудем свои собственные.
Двое шевелились в яме, а третий то и дело кричал, сообщая водителю об их успехах. Сидя рядом с Майклом, Лора наблюдала за ними, и когда бы ни появились над краем ямы их головы и плечи, она понимала, что они, конечно же, стоят на гробе.
– Забудем, – горестно сказала она. – Как только ты исчезнешь, я забуду тебя и умру. И ты меня забудешь.
– Что я могу тебе сказать? Что моя любовь так огромна, что она сожжёт и превратит в золу чёрные ворота между нами? Что мы снова встретимся и узнаем друг друга на Елисейских полях? Что я буду приходить к тебе при свете луны, хотя бы силы Ада преградили мне путь? Ты же все прекрасно понимаешь, Лора. Думаю, я люблю тебя больше, чем мог бы выразить, но такого рода любовь, как наша – не меч. Это свет. Не огонь, а небольшой огонёк, достаточно яркий, чтобы читать любовные письма и удерживать зверей на расстоянии, с которого они только и могут, что рычать. Со временем он угаснет. Все огоньки гаснут. И все большие огни, если это тебя утешит. Люби меня, смотри на меня и помни меня, как я – тебя буду помнить. И ничего больше. Сядь поближе и замолчи.
Мотор лебёдки ревел, словно у великана в желудке урчало, сверкающая цепь медленно опускалась в могилу. Человек без рубашки схватил её обеими руками, как бы с яростной страстью и тут же вместе с ещё одним рабочим занялся прилаживанием цепи к верёвкам, обвивавшим гроб. Это заняло несколько минут, в течение которых Майкл и Лора смотрели друг на друга, а не на могилу, и лебёдка бездействовала, бормоча себе самой старомодные ругательства.
Затем наблюдатель, стоявший между могилой и грузовиком, прокричал что-то двоим в яме, и они стали карабкаться наверх. Наблюдатель протянул каждому из них руку и вытащил поочерёдно через край ямы на дорожку. Не останавливаясь, чтобы расслабиться или отдышаться, они проковыляли добрые десять футов от могилы, прежде чем наконец уселись на траву и помахали водителю грузовика. Они были покрыты потом и заляпаны тёмной могильной грязью.
Цепь натянулась и задрожала. С секунду – никакого движения. Слышался только шум лебедки – и никаких звуков. Даже кузнечики умолкли. Лора собралась было издать звук, который, наверное, напомнил бы хмыканье, но оборвала его так скоро, что вылетел он не больше, чем наполовину. Ворон схватил клювом безмолвного кузнечика и хрустнул – и этот звук раздался вполне определённо.
В этот миг голодный стон лебёдки превратился в торжествующий вой метели. Весь грузовик содрогнулся от этого звука. Цепь звякнула, словно оборвалась струна скрипки, и гроб начал медленно подниматься из могилы, колотясь о её стенки, ровная струйка тёмной пыли сыпалась с него обратно в яму. Люди у грузовика грызли пальцы и ждали.
Лора произнесла: «Ах». Майкл сказал: «Тихо, Лора, тихо, дорогая».
Гроб поднимался неуклюже. Передняя часть оказалась выше задней, и при этом он ещё накренился набок. Но он покинул могилу, и лебёдка завыла ещё громче. Большущий ком земли упал с гроба, и рассыпался во тьме на дне могилы.
– Словно зуб вырвали, – сказал Майкл. – Ну, в точности как зуб вырвали.
Когда гроб оказался довольно высоко над могилой, шофёр выключил мотор, чёрный ящик покачивался в небе, и солнце сверкало на его серебряных ручках и маленькой серебряной табличке с именем. Цепь неясно проскрипела, а верёвки въелись в стенки гроба.
Майкл со странным изяществом поднялся на ноги и встал, уперев руки в бока и запрокинув голову, чтобы видеть висящий в воздухе гроб. Мотор заработал снова, и лебёдка дотянула гроб до кузова. Подошёл один из рабочих, чтобы отсоединить цепь и протолкнуть гроб подальше в кузов. А Майкл снова и снова кивал. Затем опять повернулся к Лоре и спокойно сказал:
– Думаю, теперь мне лучше уйти.
Он не дал ей времени ответить. Пытаясь не встречаться с ней взглядом, он подошёл к мистеру Ребеку и сказал:
– Пока, Джонатан. Мне тебя будет очень не хватать. Береги себя и беседуй с Кампосом, когда почувствуешь себя очень уж одиноко. Живые – это иногда чудесная компания.
У мистера Ребека едва ли нашлось время, чтобы начать свое растерянное «До свидания…», потому что Лора вдруг бросилась между ними и встала лицом к Майклу, крича:
– Нет! Время ещё не настало! Ты не должен уходить, Майкл!
– Мне бы лучше сейчас, Лора. Они уезжают. Будет легче, если я уеду вместе с ними.
– Но ещё не время, – сказала она в отчаянии. – Останься, Майкл. Пожалуйста. Они ещё не готовы к отъезду.
Мистер Ребек, колеблясь, заметил:
– Они уже начали закидывать могилу. Это займет ещё немного времени.
– Нет, – сказал Майкл им обоим. – Не надо. Мне пора. Будет лучше, если я уйду сейчас.
– Чёрт тебя возьми! – вскричала Лора, и голос её исказила скорбь. – Ты прекратишь хоть на миг демонстрировать свою храбрость?! Не будешь ли ты так добр перестать задирать свой благородный подбородок? И утратить своё достоинство, своё треклятое новообретённое достоинство. Не окажешь ли ты мне честь, мой любимый и дорогой, не пострадаешь ли хоть немного? Сделай это для меня, Майкл. Я хочу вспоминать тебя таким же, как и я – незрелым, нецивилизованным, утратившим гордость и плачущим.
Майкл встал к ней поближе и сказал:
– Это не храбрость и не достоинство. Я никогда не был ни храбрым, ни достойным. Это опять трусость. Самый лёгкий способ уходить. У меня нет отваги, и печаль моя не изысканна. Я не могу сказать: «Прощайте», я хочу уйти, прежде чем успею это сказать.
– Останься со мной, – снова сказала Лора. – Пока у нас есть хотя бы минута, оставайся со мной. Тебе нет необходимости уходить, пока они не минуют ворота. Оставайся со мной до этого мгновения.
– Не могу, моя Лора. Прости меня, я не могу остаться.
До предела смущённый, чувствующий, что он вроде как подслушивает, хотя они не обращали на него никакого внимания, мистер Ребек погладил грубые перья Ворона и стал смотреть, как рабочие снова засыпают пустую яму. Работало одновременно три человека, они поднимали землю на лопатах, бросали её через плечо и разравнивали. Они лениво трудились, болтая друг с дружкой, как будто вместе с потом вышли острое нетерпение и спешка, одолевавшие их до перемещёния гроба в кузов. Тем не менее, они прямо на глазах у мистера Ребека закидали яму землёй. Осталось небольшое углубление: земли не хватило на то, чтобы всё стало гладко и ровно. Гроб занимал немало места. Один из рабочих похлопал лопатой по свежей земле. Двое других присели, чтобы поднять надгробье и погрузить его через задний борт в кузов, рядом с гробом. Шофёр высунул из окна голову и следил, как они работают.
– Я не могу этого выносить. Сидеть, терять себя и чувствовать, что я не в силах что-нибудь с этим сделать, – сказал Майкл. – У меня не хватает храбрости. Я бы подождал ещё, если бы смел, Лора. И говорил бы тебе тёплые и мудрые слова. И непрерывно думал бы:
– Это очень много значит. Что может значить больше, чем это? Останься со мной, Майкл.
– Не могу, – ответил Майкл. – Я не изменился. Смерть и любовь не сделали меня ни отважным, ни благородным. Я все ещё Морган, покойный Морган. Дай мне уйти, дай мне со всем этим разделаться…
Рабочие побросали лопаты в грузовик и сели в него сами: трое в кабину, один – в кузов, как и приехали. Включился мотор, и машина задрожала, а лопаты зазвенели друг о дружку, и рабочий в кузове упёрся ногами в гроб. Затем грузовик укатил, и последним, что они увидели, когда машина исчезала за поворотом дороги, была высокая красная лебёдка с бурыми пятнами там, где облезла краска, и одинокий человек в кузове.
– Теперь мне пора, – вздохнул Майкл.
– Я люблю тебя, – сказала Лора без всякой надежды. – И любила бы тебя, даже если бы ты боялся всего на свете.
– Я и боюсь. Всего, кроме одиночества. Я люблю тебя, Лора.
Он снова попрощался с мистером Ребеком, а затем повернулся и зашагал вниз по склону к лоскутку тёмной земли, вокруг которого был разбросан разорванный плющ. Выглядел Майкл как небрежный карандашный набросок, и не имел цвета, а был только цветов травы, свежей могильной земли и цвета гальки на дороге. Солнце светило сквозь него, и теперь это тоже был его цвет. Он не обернулся и не взглянул назад, но дважды задержался и стоял молча, ссутулив плечи и не спеша идти дальше.
– Он хочет вернуться, – сказала Лора. – Если бы я его окликнула, он бы пришел обратно.
– Так окликни, – сказал мистер Ребек, опустив голову.
– Нет. Потому что он, в конце концов, может и не вернуться, а я не думаю, что смогу это вынести.
Она задвигалась вверх-вниз, не лента более, не вуаль, и отнюдь не красавица ныне, если и была когда-либо хороша. Она глядела, как Майкл проходит мимо пустой могилы, на которой скоро опять вырастет трава и, не сводя с него глаз, сказала: