Питер Бигл – Невеста зверя (сборник) (страница 80)

Кокинья снова чуть не расхохоталась, но на этот раз ей было легче удержаться, потому что Пайки явно хотелось, чтобы она его поняла. Она поборола желание рассмеяться и запальчиво спросила великана:

– Ты что, правда считаешь, что нам с братом лучше было не родиться на свет?

Но Пайки ее дерзкие слова, казалось, не удивили и не рассердили.

– Дитя мое, важно то, что я знаю, а не то, что я думаю. Так же дела обстоят и с Акульим богом. – Кокинья открыла было рот, что бы ответить негодующей тирадой, но крабоподобное чудовище чуть придвинулось к берегу, и рот ее сам собой закрылся. Пайки сказал: – Он и сам знает, что не стоило ему брать в жены женщину, которая появилась на свет в человеческой семье и человеческом мире. А еще он знает то, что знать ему никогда не было суждено: когда мать твоя умрет – а она умрет – и когда вы с братом тоже умрете в свое время, его сердце будет разбито. К такому ни один бог не готов – они просто не умеют с этим справляться. Понимаешь, храбрая и глупая девочка?

Кокинья была не уверена, что поняла, и еще меньше – что вообще хочет это понимать. Она медленно проговорила:

– Значит, он думает, что ему лучше никогда нас не видеть, чтобы защитить свое бедное сердце от горя и страдания? Может быть, он считает, что так будет лучше для нас самих? Ведь родители всегда так говорят – правда, когда хотят сделать, как удобнее им. Не это ли их любимое объяснение, о мудрый Пайки?

– Я никогда не знал своих родителей, – задумчиво ответил Пайки.

– А я никогда не знала отца, – огрызнулась Кокинья. – Он раз в год приходит переспать с женой, унести свою козу и посмотреть на детей, пока они спят. Но что это такое для жены, тоскующей по супругу, для детей, которым нужен отец? Бог он или не бог, он мог бы хотя бы сам рассказать нам, кто он такой, чтобы мы не пытались представить его и не придумывали объяснений, почему он ушел от нашей чудесной мамы… почему не хочет жить с нами. – К собственному ужасу, она почувствовала, что сейчас расплачется, и проглотила слезы, как раньше проглотила смех. – Я никогда не прощу его, – добавила она. – Никогда.

– Так зачем же ты плаваешь по морям, чтобы найти его? – спросил Пайки. Он щелкнул своими страшными бледными клешнями, как человек щелкнул бы пальцами, ожидая ее ответа с неподдельным интересом.

– Чтобы сказать ему, что я его никогда не прощу, – ответила Кокинья. – Значит, есть что-то, чего даже Пайки не знает, – торжествующе заключила она, и плакать ей расхотелось.

– Ты еще не готова, – сказал Пайки и вдруг исчез из виду, уйдя под волны без единого всплеска, словно его громадное тело и не возвышалось только что перед ней.

Пайки вернулся лишь через три дня, а Кокинья за это время облазила весь остров, попробовала все фрукты, иногда рыбача для разнообразия, спала, когда хотела, и продолжала нянчиться со своей непримиримой обидой на отца.

Наконец она села на берег, опустив ноги в воду, и крикнула:

– О великий Пайки, будь так добр, приплыви ко мне, я хочу загадать тебе одну загадку.

Никто из тварей морских, среди которых девушка выросла, не мог противиться такому соблазну – так почему властелин всех морских чудовищ должен отличаться от них?

Через некоторое время она услышала громовой голос:

– Тебя саму разгадать труднее, чем любые твои загадки. – И Пайки вынырнул так близко от берега, что Кокинья могла погладить его по голове, стоило ей протянуть руку. Он сказал: – Вот и я, дочь Акульего бога.

– Будет тебе загадка, – пообещала Кокинья. – Если ты, всезнающий Пайки, не сможешь ее разгадать, ты возьмешь меня к моему отцу?

– Вопрос самый что ни на есть человеческий, – ответил Пайки, – раз загадка не имеет никакого отношения к награде. Так спрашивай же.

Кокинья сделала глубокий вдох:

– Зачем богу заводить сыновей и дочерей от смертной женщины? Мы полубоги, но умираем; полувысшие, но хрупкие и ранимые; полусовершенные, но навсегда искалеченные нашим человеческим сердцем. Какая жестокость могла заставить бессмертного пожелать таких противоестественных детей?

Пайки поразмыслил. Он закрыл свои огромные, горящие глаза, поводил клешнями, даже задумчиво пробормотал что-то под нос, как человек, когда обдумывает что-то серьезное. Наконец глаза Пайки открылись, и он взглянул на Кокинью со странным весельем в глазах, которого, однако же, она не заметила, будучи молодой и неопытной.

– Хорошо загадано, – сказал Пайки. – Ибо я знаю, что ответить, но не имею права говорить об этом. Так что ответить я не могу. – На последнем слове огромные клешни закрылись с таким громким скрежетом, что Кокинья сразу подумала, каким грозным врагом Пайки может быть.

– Значит, ты сдержишь свое слово? – жадно спросила Кокинья. – Ты возьмешь меня к отцу?

– Я всегда держу свое слово, – ответил Пайки и исчез в море.

Больше Кокинья его не видела.

Но в тот вечер, когда красное солнце опустилось за зеленый горизонт, а ночные птицы и рыбы вышли на охоту, из воды появился молодой человек и направился к Кокинье. Она сразу узнала его – сначала ее так и потянуло его обнять. Но сердце яростно забилось в груди, и она вскочила на ноги, гневно сдвинув брови:

– Вот как! Наконец ты набрался храбрости взглянуть в глаза родной дочери. Да, смотри, повелитель морей, ибо нет у меня перед тобой ни страха, ни почтения… – «Ни любви» хотела добавить она, но эти слова застряли у нее в горле, как у ее матери Мирали, когда она хотела побранить певца за то, что тот вторгся в ее сны.

Акулий бог проговорил вместо нее:

– У тебя нет никаких причин любить меня. – Голос у него был низкий и спокойный и отдавался в ее памяти странным эхом голоса, услышанного при свечах, в теплом уюте между сном и явью. – Разве что моя любовь с первого взгляда к твоей матери. Только это может быть моей защитой и оправданием. Других у меня нет.

– И жалкая же эта защита, – презрительно рассмеялась Кокинья. – Я спросила у Пайки, зачем богу заводить ребенка со смертной, и он не захотел мне ответить. Ответишь ли ты? – Акулий бог молчал, и Кокинья продолжала свою гневную речь: – Моя мать ни разу не пожаловалась на то, что ты ею пренебрег, но я – не она. Я благодарна за мое наследство только потому, что оно позволило мне отыскать тебя, как бы ты ни прятался. Что же до прочего, я плюю на своих предков, свои права по рождению и на все, что связывает меня с тобой. Я затем сюда и приплыла, чтобы сказать тебе это.

И, сказав это, она заплакала, но это рассердило ее еще сильнее, и тогда она сжала кулаки и осыпала ударами плечи Акульего бога, но он не пошевелился и ничего не сказал. Пристыженная, она унялась и вытерла слезы, молча стоя перед отцом с высоко поднятой головой и вызовом в покрасневших глазах. Акулий же бог смотрел на нее своими непроницаемыми черными глазами, не пытаясь ни приласкать ее, ни наказать, а только, как показалось Кокинье, понять ее целиком, такой, какая она есть. И надо отдать ей справедливость, она ответила на его взгляд точно с таким же намерением.

Когда Акулий бог наконец заговорил, сама Мирали не узнала бы его голос, полный усталости и печали. Он сказал:

– Хочешь – верь, а хочешь – нет, но, пока твоя мать не вошла в мою жизнь, у меня не было ни малейшего желания заводить детей, ни с такими существами, как я, ни с любой смертной, как бы прекрасна она ни была. Мы – все мы, боги, – и впрямь считаем людей опасно привлекательными – возможно, как раз за их недолгий век и их бренность. И многие божества, не в силах противиться очарованию этой ранимости, рассеяли потомков-полубогов по всему миру. Но не я – я не мог представить себе ничего более презренного, чем намеренно создать такого ребенка, который не сможет полностью унаследовать ни человеческое, ни божественное и проклянет меня за это, как прокляла ты.

Кокинья покраснела и опустила глаза, но ни словом не проявила раскаяния.

Акулий бог мягко сказал:

– Хорошо, что ты не извиняешься. Твоя мать ни разу не солгала мне, не лги же и ты.

– Почему это я должна перед тобой извиняться? – снова вспыхнула Кокинья. – Если тебе не хотелось детей, что мы с братом тогда здесь делаем? – Слезы снова подступили к горлу, но она, нахмурившись, не дала им пролиться. – Ты ведь бог – ты всегда мог помешать нашему рождению! Почему мы родились на свет?

К ее ужасу, ноги у нее подкосились, и она упала на колени, все еще не плача, но позорно ослабев от ярости и смятения. Но когда она подняла голову, то увидела, что Акулий бог стоит на коленях рядом с ней, совсем как товарищ по играм, помогающий построить песчаный замок. Теперь настал ее черед устремить на него непроницаемый взгляд, в то время как он смотрел на нее с ужасающей нежностью, на которую способны только боги. Кокинья не могла выдержать этого его взгляда больше чем мгновение, но каждый раз, когда она отворачивалась, отец мягко поворачивал ее лицо к себе. Он сказал:

– Дочь моя, ты знаешь, сколько мне лет?

Кокинья молча покачала головой.

– Я не могу выразить мой возраст в годах, потому что, когда моя жизнь началась, их еще не придумали. В те далекие времена существа, которые уже были на свете, еще не решили… уместно ли его измерять, понимаешь, моя дорогая? – От последних двух слов, услышанных впервые в жизни, Кокинья задрожала, как маленький зверек под дождем. Отец ее словно не заметил этого. – У меня не было ни родителей, ни детства, такого, как у тебя с братом, – я просто был, и был всегда, так что никто не упомнит с каких пор, даже я сам, – а потом старое каноэ со спящей девушкой проплыло по моей бесконечной жизни, и я, вечный и неизменный бог… я изменился. Ты слышишь, что я тебе говорю, о дочь той девушки, дочь, которая так ненавидит меня? – Голос Акульего бога звучал мягко и неуверенно. – Я сказал твоей матери, что хорошо, что я вижу ее, тебя и Киауэ всего раз в год, ведь, если бы я позволил себе это чудо хоть на день чаще, я потерялся бы в вас и никогда больше не нашел себя самого, и даже не захотел бы найти. Трусость ли это, Кокинья? Возможно, да, непростительная трусость. – Поднявшись, он отвернулся, глядя на алое, темнеющее на закате море. Через некоторое время он сказал: – Но когда-нибудь – и тебе этого не миновать, – когда ты будешь любить так же неодолимо и так же неправедно, как я, любить против всего, что ты знаешь, против самого своего существа… вспомни меня тогда.