Питер Бигл – Невеста зверя (сборник) (страница 77)

Но увидел он ее только в тот день, когда она справилась со всей работой, так что у нее чудом не осталось никаких дел до завтра, когда ей предстояло начать все сначала. В такие дни, хоть выдавались они и редко, Мирали всегда выходила к воде, брала у кого-нибудь на время каноэ с выносными уключинами или долбленку и отплывала от берега, дрейфуя по воле волн по лагуне, и даже заплывала за риф, любуясь облаками, предвещающими погоду, или косяками рыб в волнах, или предаваясь своим юным мечтам. И если ей выпадала удача увидеть черный, серый или коричневый плавник, бороздящий волны неподалеку, она не пугалась, а ласково окликала огромную рыбу и просила ее передать Акульему богу почтительные приветствия. Ибо в те времена дети знали, чего от них ждут родители и боги.

Мирали заснула в каноэ своего дяди, когда сам Акулий бог приплыл взглянуть на нее – конечно, в облике мако, самой красивой и грациозной из всех акул. Лишь только он увидел девушку, как ему сразу захотелось сбросить рыбье обличье, вспрыгнуть в лодку, разбудить ее и осыпать ласками. Но он знал, что если так сделает, то испугает ее хуже всякой акулы. И поэтому, неохотно оставив свои мечты, он проплыл вокруг ее лодки трижды (ведь три – волшебное число), фыркнул по-акульи и исчез.

Пробудилась Мирали с большой неохотой, потому что во сне ей снился влюбленный юноша, который шел за ней на почтительном расстоянии по краю ее сна, не смея с ней заговорить. Она со вздохом пришвартовала каноэ и пошла домой готовить родителям ужин. Но в ту ночь, и во все последующие ночи, она видела тот же сон снова и снова, пока не начала просто с ума сходить от любопытства, пытаясь догадаться, что же он значит.

Ни жрец, ни знахарка не смогли ей сказать ничего вразумительного, хотя большинство односельчан и подозревало, что в этом деле замешан кто-нибудь из бессмертных. Одни слали ее в храм помолиться, другие советовали заварить чай из трав или коры для крепкого, спокойного сна. Но Мирали была совсем не уверена, что хочет избавиться от своего сновидения и робкого юноши – ей хотелось только понять их.

Несколько дней спустя она услышала на рынке пение какого-то юноши, а когда обернулась, сразу узнала того, кто следовал за ней в ее снах. Она подошла к нему прямо на рыночной площади, смело посмотрела ему в лицо и спросила:

– Кто ты такой? По какому праву ты преследуешь меня?

В ответ юноша улыбнулся. У него были черные глаза, гладкая смуглая кожа, едва заметно отливающая в тени синевой, и прекрасные белые зубы, которые показались Мирали чуть заостренными. Он мягко сказал:

– Ты не дала мне допеть.

Мирали хотела ответить: «Ну и что? Ты уже столько ночей не даешь мне спать», – но не успела, потому что в этот момент узнала Акульего бога. Она склонила голову, преклонила правое колено в знак почтения, как было принято у жителей того острова, и прошептала: «Ялак… ялак», что значит «Боже».

Юноша взял ее за руку.

– То имя, которым называет меня мой народ, ты произнести не сможешь, – сказал он Мирали. – Но для тебя я не ялак, а твой верный олохе. – Это слово на языке тех мест означало «слуга». – Обращайся ко мне только по этому имени. Повтори его.

Миранда была так испугана тем, что Акулий бог сначала явился ей, а затем попросил называть его слугой, что ей удалось выговорить это слово лишь после нескольких попыток. Акулий бог сказал:

– Теперь, если хочешь, мы пойдем к морю и поженимся. Но обещаю, что не будет от меня ни зла, ни мести – ни твоей дерев не, ни этому острову, если ты не захочешь выйти за меня замуж. Не бойся, скажи, чего желает твое сердце, Мирали.

Люди на рынке спешили по своим делам, покупая и продавая, а еще больше болтая друг с другом. Лишь немногие оглядывались на Мирали, беседовавшую с красивым певцом, а к словам их тем более почти никто не прислушивался. Мирали приободрилась и сказала уже увереннее:

– Я всем сердцем хочу выйти за тебя замуж, дорогой ялак – то есть, мой олохе, – но как мне жить с тобой на дне моря? Я даже на время свадьбы не смогу задержать дыхание, разве что церемония будет совсем короткой.

И тогда Акулий бог громко засмеялся, чего он еще ни разу не делал за всю свою долгую жизнь, и смех был такой звучный и веселый, что цветы попадали с деревьев, непрошеными вплелись в волосы Мирали и гирляндой легли ей на грудь. Смеху вторили морские волны, когда Акулий бог поднял Мирали на руки и побежал на берег лагуны, где на мелководье уже собрались акулы и дельфины, тунец, черный марлин и барракуда, и целые косяки ярких губанов, рыб-клоунов и рыб-ангелов, окрасив воду золотом утра и зеленью заката. Приплыл даже огромный глубоководный осьминог, которого никто, кроме кашалота, никогда не видел. Рассказывали – правда, те люди, которые там не были и в то время еще не родились, – что были там и русалки, и водяные, и даже страшный Пайки, огромный, как остров, повелитель всех морских чудовищ, который благоразумно остался за рифом. И все они явились на свадьбу Мирали и Акульего бога.

Акулий бог поднял Мирали высоко над головой – она ахнула от удивления, но не от страха – и заговорил сначала на языке народа Мирали, чтобы она его поняла, а потом на языке всех морских и речных жителей.

– Это Мирали, которую я беру сейчас в жены и которую вы будете с этого дня любить, защищать и почитать так же, как меня самого, и будете чтить детей наших и их детей – на веки веков.

И в ответ из воды раздался звук, который нельзя описать словами.

Через некоторое время, когда лагуна снова опустела, а муж и жена поклялись друг другу в любви и доказали ее под тенью мангровой рощи, она сказала ему тихо-тихо:

– Возлюбленный, любимый мой олохе, теперь, когда мы поженились, увижу ли я тебя когда-нибудь снова? Возможно, я всего лишь глупая островитянка, но я знаю, чем часто оборачиваются браки между богами и смертными. К тому времени, когда ты снова придешь за тем, что принадлежит тебе по праву, на свет появятся твои дети – я уже чувствую это. Я выкормлю их и воспитаю, чтобы они чтили свое происхождение, как и подобает… но ты тем временем уплывешь далеко от нас и, возможно, зачнешь других детей, а о нас забудешь. Воля твоя. Ты бог, а боги не растят детей. Я не такая дура, чтобы этого не знать.

Но Акулий бог приподнял пальцем подбородок Мирали, заглянул ей в лицо и сказал:

– О моя супруга, я так же не могу забыть, что ты моя жена, как не могу забыть, кто я такой. Пойми, нам невозможно жить вместе на твоем острове, как людям, потому что живу я в море и морем, а это мое обличье, которое ты обнимаешь, – всего лишь тень, не более чем мечта в сравнении со мной настоящим. Но я буду приплывать к тебе каждый год, в день, когда явлюсь на остров за своей жертвой, – раз в год мы будем встречаться здесь, на этом самом месте. Помни, Мирали.

И он закрыл свои черные, как у акулы, глаза и заснул в ее объятиях, и ни одна женщина не может сказать, что чувствовала Мирали, лежа под манграми и широко открытыми глазами глядя на луну.

Когда настало утро, она одна вернулась в родительский дом.

Со временем стало ясно, что Мирали беременна, но никто не обвинял ее и не насмехался над ней, потому что ее очень любили в деревне, а семью ее высоко чтили. Но, однако же, большинство островитян сочли это несчастьем, а иные и бесчестьем, хотя на некоторых прочих островах так бы не подумали. Хотя в глаза ей дурного слова не говорили, но кумушки судачили вечерами за готовкой, стиркой или у источника. И Мирали об этом знала.

Она держалась осанисто и гордо, и все, даже те, кто шептался у нее за спиной, были согласны, что она хорошеет с каждым днем, хоть живот ее и раздувается, как паруса рыбачьей лодки. Повивальная бабка тревожилась из-за ее узкого таза, считая, что на свет появятся близнецы, и Мирали испугала ее еще сильнее, решив рожать в одиночестве. Мать и отец тоже волновались; в дело вмешался даже старый жрец, утверждавший, что роды должны происходить в храме Акульего бога. О таком никто и подумать никогда не мог, но у жреца были собственные подозрения о неизвестном возлюбленном Мирали.

Мирали почтительно улыбалась и, как обычно, ни с кем не пререкалась. Но ночью, когда настало ее время, она отправилась на берег лагуны, где прошла ее брачная ночь, потому что знала, что там ее место. И под нежный шепот волн родились, без лишних страданий, ее дети – у Мирали и правда оказались близнецы, мальчик и девочка.

Мирали назвала мальчика Киауэ, в честь своего отца, а девочку – Кокинья, что значит «рожденная при луне». С любовью глядя на двух крохотных, горластых, вечно голодных созданий, которых они сотворили с Акульим богом, она вспоминала о его прощальных словах и улыбалась.

Киауэ и Кокинья росли любимцами семьи – дети были не только красивыми, но и сильными, шустрыми и от природы добрыми. Последнее было удивительно, если учесть, с каким едва скрытым презрением смотрели на них большинство других детей в деревне, наслушавшихся родительских разговоров. Однако, хотя некоторые и заметили легкий голубоватый оттенок кожи Киауэ и то, что белые зубки Кокиньи были чуть наклонены внутрь, об этих их особенностях никто ничего не говорил.

И брат, и сестра научились плавать раньше, чем ходить, и все твари морские берегли их, как и обещали. Не раз маленький Киауэ, который в два-три года уже считал волны и приливы своими слугами, возвращался на берег невредимым, держась за хвост дельфина, или ласт тюленя, или даже спинной плавник рифовой акулы. А у Кокиньи любимым товарищем игр был осьминог, и она так же доверчиво засыпала в объятиях его восьми щупалец, как на руках у матери. Сама Мирали научилась верить открытому морю так же безоговорочно, как и дети, – таков был дар ее мужа.