Питер Бигл – Невеста зверя (сборник) (страница 23)

что накормит всех голодных.

Женщины хором повторяли ритуальные слова. Паста из божьих коровок уже покрывала Катайю с ног до головы. Голова закружилась, по коже забегали мурашки, все звуки казались невыносимо громкими.

На восток лети и запад, к дальним северным пределам, и на юг, где светит солнце. Из берлог гони Бруина, пусть на свет Медовый выйдет. Отведи глаза Лесному сладкоежке, острый разум затумань ты Бурой Морде.

Тут вперед вышла Арра с туеском. В нем лежала шляпка гриба, ярко-красная с белыми пятнышками. Еще одно подобие небесного свода.

– Приведи мальчика, – услышала Катайя голос Акки Исмии, словно издалека.

Аэлла убежала и вернулась с Кешем, юношей чуть постарше Катайи. Он с нескрываемым любопытством уставился на Катайю, до самых корней волос обмазанную раздавленными божьими коровками. Арра протянула корзину Кешу – тот нервно сглотнул, вынул шляпку гриба, отломил кусочек и положил себе в рот. Он какое-то время пожевал, потом скривился и выплюнул пережеванную массу на кусок бересты, протянутый ему Аррой.

Арра передала бересту Катайе. Та чувствовала себя все более странно – голова кружилась, она видела все вокруг с чудесной ясностью, и в то же время все ей было безразлично. Масса, которую она взяла в рот, была еще теплая, мягкая и немного слизистая. Она сглотнула и в тот же миг увидела, как Кеша скрутили рвотные судороги.

– В шомье всегда есть яд, – объяснила Акка Исмия безразличной ко всему Катайе. – Его вредное действие можно преодолеть, если гриб пожевать.

Акка Исмия подняла одежду Катайи с земли и помогла ей одеться, затем зачерпнула пригоршню раздавленных божьих коровок и втерла их в платье Катайи. Где-то далеко Кеш упал на колени на мох с посеревшим лицом, весь в поту, выплевывая желтую желчь.

Катайя стояла в круге женщин, а в голове у нее словно поднималась волна.

– Иди, дитя мое, – сказала Акка Исмия, взяла из рук Арры туесок и вручила его Катайе. – Иди ищи своего Бурого.

Катайя пустила корни и проросла в подлеске. Катайя пила лес, воздух и темноту. Сколько времени прошло? Она не знала. Катайя сидела, Катаяй лежала. Кожа ее горела и чесалась от едкого сока небесных сестричек, душа зудела и пламенела от яда небесного гриба. Только это был не яд. Шомья больше не вызывала у нее рвоту – Катайя доела все грибы в корзинке и нашла новые. Красный купол шомьи то и дело сверкал в чаще под осинами. Катайя пела про себя песни:

Ты приди к смиренной деве На лесную нашу свадьбу, Попируем в чаще леса. Жду я Бурого Владыку, Как невеста жениха ждет. Ты приди, Лесной Красавец, И слижи лесного меда Капли с тела юной девы, Научи лесной науке.

Медведица подошла так тихо, что Катайя ее даже не заметила.

Медведица увидела ее, обнюхала, но Катайя пахла только землей и божьими коровками. Медведица поглядела на нее глазами Акки Исмии, но увидала, что Катайя – всего-навсего холмик, поросший вереском, и не рассердилась. Еще три вечера медведица приходила лакомиться ягодами на соседней поляне, и на третий вечер Катайя пошла за ней.

Катайя училась.

Когда медведица ходила по болоту, поедая голубику – она умела выискивать только спелые ягоды и срывать их губами, словно пальцами, – Катайя с гудящей от шомьи головой следовала за ней, отставая всего на пару шагов, и собирала ягоды. Она была тенью медведицы. Когда медведица острыми когтями разламывала трухлявый пень и поедала затаившихся в нем личинок, Катайя подходила к пню вслед за ней, разыскивала еще несколько личинок и торопливо их глотала. Мало-помалу Катайя научилась читать медвежьи мысли. И в то же время со всех сторон на нее лились мысли других созданий – красногрудой птицы в ветвях, лисы, спешащей по своим делам, вспугнутого медведем зайца и барсука, роющего нору.

Когда медведица обедала вкусными грибами в ельнике, Катайя ела их вместе с шомьей. Когда медведица нашла олененка со сломанной ногой, Катайя помогла ей – она успокоила олененка, чтобы его проще было убить. А когда медведица насытилась, Катайя обглодала оставшиеся кости. Катайя – тень медведицы, Катайя – невеста медведя. Катайя ела бруснику и ходила за медведицей с испачканным красным соком ртом. Катайя всегда была рядом. Катайя – дыхание, Катайя – линька. Катайя вошла в медвежью жизнь.

Медведица Катайи была подругой Акки Исмии. Постепенно Катайя поняла и это. Катайя всегда была рядом с ней и чувствовала то же, что и она, даже когда медведица находила себе кавалера. Катайя угадывала также разум медведя-самца, но остерегалась вторгаться в него. И это было только начало.

Шли дни, летели ночи. И вот в одну из ночей настали заморозки. В ту ночь Катайя легла спать рядом с медведицей, и та не отогнала ее. Когда Катайя тихо растянулась около медведицы, та подняла морду и обнюхала лицо Катайи, словно поцеловала.

Запах медвежьего дыхания запомнился Катайе на всю жизнь. И дрожь недоверия, которую она все еще чувствовала в медвежьем уме. И чувство облегчения, когда бурая подруга приняла ее, узнав прикосновение цирники.

Вскоре после этого медведица начала рыть зимнюю берлогу под корнями большой ели, откидывая землю на несколько шагов, а Катайя помогала ей – она раскидывала землю, повинуясь мысленному приказу медведицы. Она собрала еловую хвою, ветки низкорослой полярной березы и остро пахнувшего багульника, пучки вереска, траву и мох. А еще последние, подмороженные грибы шомья. Когда берлога была готова и медведица вползла внутрь, Катайя последовала за ней на четвереньках – в голове у нее шумело. Для нее едва хватало места, как бы она ни устраивалась, и она ощущала медвежью враждебность, но Катайя уже набралась ума-разума. Она погладила ум медведицы и стала уговаривать и успокаивать ее своими мыслями. Паста из божьих коровок, прослужив много месяцев, уже отваливалась от кожи Катайи. Она проглотила последние куски шомьи, прижалась к боку медведя и закрыла глаза. Снег падал на землю, и от этого в лесу становилась все тише, а медведица с Катайей спали все крепче.

Тишина росла, и Катайя росла вместе с ней. Ум медведицы наполнил тесное зимнее логово, и своим умом Катайя сосала его, откусывала кусочки, усваивала, а семя цирники зрело в ней.

Катайя впитывала в себя ум медведицы. Она сосала его, как медвежонок сосет грудь матери, и крохотные частицы тела Катайи перестраивались, становились другими. Заживо погребенная в берлоге, Катайя должна была умереть от жажды и ядов собственного тела, но те силы, которые управляли умом и телом медведицы, теперь правили и умом Катайи, и нечистоты ее тела превращались в телесные силы, а телесные силы превращались в сон. И все время разум бурой подруги подкармливал цирнику.

Катайя спала, спала и медведица, положив морду ей на плечо.

В середине зимы Катайя проснулась.

На секунду ее охватил удушающий страх. Покрытый изморозью потолок из сплетенных корней был всего в пальце от ее носа и глаз, а в воздухе сгустился запах багульника, земли, выделений и зверя. Она лежала, прижавшись к медведице, словно вросла в ее мех. От слабости и головокружения ее тошнило. Медведица забеременела еще в середине лета, и теперь цирника Катайи достаточно укрепилась, чтобы дотянуться до ума двух медвежат. Она почувствовала, что они готовы родиться, и поняла, что ей пора уходить. Позднее Катайя узнает ум этих медвежат. Хотя они маленькие и слепые и еще не родились, она уже успела с ними познакомиться. О да, ей еще суждено их встретить.

С великой осторожностью Катайя выползла из засыпанной снегом берлоги, оцарапав пальцы о край, обледеневший от их дыхания. Она знала, что, если оставить снежную дверь открытой, медведица может проснуться, и засыпала ее за собой, а хозяйку берлоги вновь убаюкала цирникой.

Затем она выпрямилась, поглядела на небо и подумала, что Акка Исмия, наверное, ждет ее.

Катайя шла к деревне, от голода едва волоча отяжелевшие ноги. Вся покрытая грязью, худая, как скелет, она пахла растертыми кровными сестричками, шомьей и медведем. Она не могла больше сказать, хорошие то запахи или плохие – они просто въелись в нее, слились с ней навсегда.

Ее ноги в истрепанных лаптях не чувствовали холода заснеженной тропы. Ее ум был и пуст, и полон. Катайя остановилась на своей любимой лужайке, где снег уже давно занес муравьиную тропу. Она вспомнила, как играла здесь всего несколько лун назад, и не узнала ту, прежнюю Катайю.

У тропы возвышался большой муравейник, и Катайя поняла, что женщины племени своей цирникой не дали медведям до него добраться. Какая-нибудь бурая подруга построила бы себе из этого муравейника берлогу, если бы ей не велено было держаться подальше от деревни. Теперь Катайя понимала это, потому что половина ее все еще мыслила, как медведица.

Она посмотрела на муравейник, и цирника разлилась в ней с такой свирепой мощью, что у Катайи закружилась голова. Над головой шумели ветви в зимней тишине, серое небо низко нависло над вершинами елей. А на снежной шапке муравейника показались черные точки. Муравьи не знали, что их выгнало из дома в это неурочное время, но высыпали наружу, подхваченные необоримой силой.

Катайя устало улыбнулась. Понимая, что это гордыня и злоупотребление цирникой, она быстро отослала муравьев обратно в муравейник, уснуть или умереть. Она опустилась на колени перед муравейником и сама засыпала снегом оставшиеся отверстия, чтобы мороз не погубил его обитателей.