Питер Акройд – Журнал Виктора Франкенштейна (страница 47)
Оставшись стоять, он громким и отчетливым голосом продекламировал:
Биши подхватил последнюю строчку и вновь поднял стакан с криком «ура», на который в кабинет заглянул один из официантов.
— Всё ли джентльменам по вкусу? — осведомился он у Полидори.
— Они, Эдмунд, приветствуют будущее.
— Стало быть, зрение у них лучше моего, сэр.
— Они поэты.
— В таком случае желаю им удачи, сэр.
И официант, заключив, что в данный момент его услуг не требуется, с поклоном удалился. Байрон провозгласил новый тост:
— А теперь, джентльмены, выпьем за блядей!
Видно было, что Биши смущен этим предложением: будучи натурой более утонченной, нежели лорд Байрон, он всегда чурался любой грубости в выражениях. Однако он поднял стакан и выпил вина с явным удовольствием.
— Вы состоите на службе у лорда Байрона? — спросил я у Полидори.
— Его светлость кормит меня. В обмен я приготовляю смеси, полезные для его здоровья. В данный момент я уговариваю его частично избавиться от толстоты.
— С виду он упитан, но не более того.
— Видали ли вы его матушку? Он унаследовал эту склонность. Лучше пресечь это сейчас.
— Какие методы вы применяете?
— Слабительные. Я делаю так, чтобы пища скорее проходила через его организм. К тому же слабительные сжигают жировую ткань.
Эта форма лечения показалась мне новой. Однако самое жгучее любопытство вызывал во мне сам Полидори.
— Что вы думаете об англичанах? — спросил я его.
— За исключением лорда Байрона?
— Как вам будет угодно.
— Моей благосклонности к ним хватает на то, чтобы жить среди них. А вы?
— Они превосходные экспериментаторы. Ничего не принимают на веру.
Я собирался было развить эту тему, но тут он положил ладонь на мою руку:
— Я заметил, мистер Франкенштейн, что вы страдаете легкой нервной дрожью — вот здесь, пониже левой скулы. В чем причина вашего беспокойства?
— Меня ничто не беспокоит.
— Вы лукавите со мною. Вы превратились в англичанина. — Он засмеялся. — Пустое. Не буду вас более расспрашивать. Возможно, это дела сердечные. Возможно, это tremor cordis [34].
— Сердце мое в полной исправности, сэр.
— Как бы то ни было, я могу облегчить напряжение этого нерва. Полагаю, вам доводилось пробовать опийную настойку?
— Мне давали ее. Когда у меня была горячка.
— У меня имеется нечто получше. У меня есть порошок собственного изготовления, который следует смешивать с опиатом.
— Вы предписываете это средство и ему? — Я взглянул на Байрона, погруженного в беседу с Биши, и услышал, как он произнес фразу «современный Прометей».
— Разумеется. Он называет его своею музой.
— И эта дрожь, как вы ее изволите называть, прекратится?
— Несомненно. В то же мгновение.
— Я буду вашим должником, мистер Полидори.
— Рад буду посодействовать делу экспериментальной философии. Вы возвратитесь к своим трудам с обновленными силами и свежим восприятием.
— Неужели это средство столь действенно?
— Оно творит чудеса.
Биши с Байроном, по всей видимости, готовы были беседовать до поздней ночи, я же чувствовал утомление и нуждался в отдыхе. Спустя несколько минут я их покинул, но перед тем, как уходить, дал Полидори свой адрес, и он пообещал навестить меня на следующий день.
Вышедши на Стрэнд, я вспомнил слова Байрона касательно подлинных драм городской жизни. Сколь многим из этих сбившихся в толпу мужчин и женщин, окутанных сейчас туманом, придется испытать на себе влияние событий, причиной которых являюсь я? Существо обладает силой ранить и убивать; скольких же коснутся его злодеяния, напрямую или опосредованно? В большом городе это угрожает многим.
— Вот дьявольщина, — сказал кто-то своему спутнику. — На ярд перед собой ничего не видать.
Голем в описании Полидори принес мне своего рода успокоение. Я не слишком-то верил в его существование, но тем не менее рассказ о его возможном уничтожении меня порадовал. Сумей Полидори заполучить слова ритуала, заманчиво было бы опробовать их на существе. Раздумывая над этим, я нечаянно столкнулся с высоким человеком, внезапно выросшим из тумана.
— Прошу прощения, сэр, — сказал он. — Боже правый, да это же мистер Франкенштейн!
Я узнал в нем Селвина Армитеджа, окулиста.
— Прошу прощения, мистер Армитедж. Я шел, не глядя куда иду.
— Тут, мистер Франкенштейн, никому толком ничего не разглядеть. Даже мои глаза не способны пронизать мрак. Вы разрешите мне пройтись с вами в эту сторону?
— Буду вам признателен. Как поживает ваш отец? У меня сохранились самые приятные воспоминания о нашем разговоре.
— Увы, папаша скончался.
— Очень сожалею.
— Это произошло внезапно. Нарыв в горле. В последние минуты перед смертью он призывал доктора Хантера, чтобы тот его вырезал. Он был в беспамятстве.
— Матушка ваша держится стойко?
— Да. У нее хватает сил. Она настаивает на том, чтобы не закрывать дела. Теперь я стою за прилавком. Но знаете ли, мистер Франкенштейн, вы вселили в меня вдохновение.
— Каким образом?
— Ваши речи об электрическом потоке привели к тому, что я задумался. А раздумья привели к тому, что я начал кое-что мастерить. А это привело меня к гальванической машине.
— Вы ее соорудили?
— Я обратился к изначальным принципам. Это весьма простое устройство, состоящее из проводов и батарей.
— Какова была ваша цель?
— Известно ли вам, что у папаши моего была коллекция глаз?
— Нет, сэр.
— Многие из них прекрасно сохранились в заспиртованном виде. Глаза собак. Глаза ящериц. Человеческие глаза.