Питер Акройд – Журнал Виктора Франкенштейна (страница 28)
Дрожащими руками пустив электрический поток от обеих колонн, я с интересом и трепетом наблюдал, как он хлынул по молодому телу. Возникло легчайшее шевеление, а затем из носа и ушей его начала сочиться темно-красная кровь, что меня встревожило; но я успокоил себя, объяснив это оживлением артериального кровообращения. Добрый признак. Раз кровь циркулирует по его телу, значит, первая стадия завершена. Тут сердце его забилось очень быстро, и, когда я положил руку ему на грудь, там явно ощущалось тепло. К ужасу своему, я почувствовал запах горелого. От нижних конечностей его шел пар, и я тут же заметил, что подошвы его ног начали покрываться страшными волдырями. Я едва не поддался искушению немедленно уменьшить ток, но кризис миновал; дым исчез, а с ним и запах горелого. Я принял это внезапное нагревание за результат действия молнии, какую наблюдал во время предыдущего опыта на себе — той, что окружала меня в течение нескольких секунд. Зубы его застучали с такою силой, что я испугался, как бы он не откусил себе язык, и поместил между ними деревянный шпатель. В этот момент я заметил, что пенис его достиг эрекции, а на кончике выступила капелька семенной жидкости. Затем, mirabile dictu [20], по лицу его покатились слезы. Мне не верилось, что он плачет. Оставалось лишь заключить, что это некая естественная или инстинктивная реакция на изменения, произошедшие в организме. Слезные каналы известны своей слабостью.
То, что случилось в следующие несколько минут, оставило столь глубокий и ужасающий след в моем воображении, что мне никогда не забыть этой картины — она стоит предо мною днем и ночью; она преследует меня и во сне, и в часы бодрствования, и ужас ее едва выносим. Сначала я заметил перемену в его волосах: из блестящих и черных они мало-помалу приобрели неприятный желтый цвет, а из вьющихся сделались прямыми и безжизненными.
Бывает страх перед тем, что мертвые оживут, но это было ужаснее: прежде чем восстановиться и вернуться к жизни, тело предо мною за один миг прошло через все стадии распада. Кожа его словно затрепетала — движение это напоминало движение волн. Но потом он затих. Теперь видом своим он более всего походил на плетеную куклу. Глаза его раскрылись, однако если прежде они были сине-зеленого оттенка, то сейчас стали серыми. Само тело никоим образом не деформировалось: оно осталось столь же ладным и мускулистым, что и прежде, но изменилась фактура его. С виду оно казалось выпеченным. Лицо по-прежнему хранило следы красоты, но теперь оно полностью изменило цвет, покрывшись странным плетеным узором, который я уже успел заметить. Все это было делом одного мгновения.
Я в ужасе отступил, и глаза его проследили за моим движением.
Противостоять странности его взгляда мне было не под силу, и мы уставились друг на друга. Предо мною был человек, ушедший за пределы смерти и возвратившийся обратно, но чем представлялся ему я? В глазах его я не видел ничего, кроме тьмы, из которой он пришел. Губы его разомкнулись, и тут ониздал череду звуков, страннее которых мне ни разу не доводилось слышать: это походило на раскатистый поток тонов и нот, впрочем напрочь лишенный гармонии и режущий слух. То были звуки из глубин, звуки, которые следовало приглушить или подавить, и тут я, к изумлению своему, понял, что он пытается петь. Он пел, обращаясь ко мне, не сводя с меня взгляда, а я стоял пред ним, охваченный священным ужасом, и не мог пошевелиться. Теперь это был не Джек. Это было нечто другое.
Не знаю, долго ли я так простоял, но по прошествии времени его охватили своего рода конвульсии. Зашевелившись, он начал приподыматься со стола. С усилием не большим, нежели требуется, чтобы переломить веточку, он разорвал полоски, удерживавшие его шею, запястья и лодыжки; потом сел.
Он обвел глазами мастерскую, словно животное, оглядывающее свою клетку, а затем вновь повернулся ко мне. Он улыбнулся, если это возможно назвать улыбкой: почерневшие губы его раскрылись, и ужасающая гримаса растянулась от уха до уха. Мне виден был ряд ослепительно белых зубов, поражающих тем сильнее, что находились они в почерневшем рту.
Я отступил на несколько шагов и оказался у стены мастерской, где держал свои стеклянные сосуды и реторты, которые использовал в опытах. На мгновение он словно бы потерял ко мне интерес. Заметивши свой пенис, по-прежнему эрегированный, он со стоном принялся возбуждать себя у меня на глазах. В полнейшем изумлении смотрел я, как он силится произвести семенную жидкость. Что за чудовищная субстанция способна излиться наружу из того, кто умер и родился заново? Однако усилия его, самые прилежные, ни к чему не приводили, и он обернулся ко мне с видом до странности покорным, а возможно, смущенным. За кого он меня принял — за своего стража, хранителя, создателя? Был ли он грешником, подобным Адаму в райском саду?
Он прошел несколько шагов, и я заметил, что движения его легки и энергичны. Увидав, что он направляется в мою сторону, я, охваченный тревогой, умоляюще вытянул обе руки перед собой.
— Нет! — закричал я ему. — Прошу вас, не приближайтесь!
Он заколебался. Я не знал, понимает ли он по-прежнему человеческую речь или же его отпугнули мои жесты и резкий голос.
Он стоял в нерешительности посередине комнаты, поводя головой из стороны в сторону, словно испытывая мышцы шеи. Он поднес руки к лицу — рябая фактура плоти, казалось, привела его в замешательство; он с большим вниманием исследовал руки и словно не узнал в них своих собственных. И вновь он обратил на меня взгляд, хитрый, едва ли не лукавый; и вновь я вытянул руки, чтобы помешать ему.
К неимоверному моему облегчению, он отвернулся от меня и зашагал к двери, что вела к причалу.
Он поднял лицо, как будто почувствовав близость реки. Дверь он не отворил — он прорвался через нее, снесши ее одним ударом правой руки. Ему словно бы доставляли наслаждение запахи ночи и реки, смолы, дыма и грязи, исходившие от берега. Он осмотрел панораму обоих берегов, а затем с явным интересом обратил взор вниз по течению, в сторону моря. Вскинувши руки над головой — жест, означавший не то ликование, не то мольбу, — он бросился в воду. Плавать он умел со скоростью необычайной и через каких-нибудь пару мгновений скрылся из глаз.
Первым ощущением моим было чувство облегчения от того, что жуткое творение моих рук меня покинуло, но вскоре за этим последовали страх и ужас настолько сильные, что я едва держался на ногах. Заставить себя оставаться в мастерской — на месте этого страшного возрождения — я не мог. Шатаясь, побрел я вдоль берега и под конец добрался до Лаймхаусской лестницы. То были места не для ночных посещений, но я утратил всякое чувство физической опасности. Меня осаждал страх, пред которым меркли любые возможные угрозы со стороны человеческих существ. Опустивши голову, я сидел на сырых ступенях, не видя перед собою ничего, кроме тьмы. Я надеялся, что омерзительное существо исчезнет навеки или даже затеряется в море, если он и вправду направился туда. Возможно, он ничего не помнит о своем происхождении и никогда не вернется в Лаймхаус, в Лондон, в поисках тайны своего существования. Как бы то ни было, мое создание, неотесанное, наделенное сверхъестественной силой, способно было нагнать ужас на весь мир. Мимо меня прошмыгнула крыса и шлепнулась в воду. Быть может, силы быстро оставят его, как произошло в тот раз с моей рукой, и он вернется в состояние немощное и слабое? В таковом случае он сделается существом поистине жалким, но не будет вызывать панического страха. И все-таки, что он за существо? Известно ли ему о том, что он вел человеческое существование? Обладает ли он хоть каким-либо сознанием?
Я встал и пошел от лестницы к церкви Святого Лаврентия, стоявшей у дамбы. Никогда еще не доводилось мне испытывать столь сильной нужды в успокоении и утешении, каков бы ни был их источник. Я поднялся по истертым ступеням к огромной двери. Заставить себя переступить порог я не мог. На мне лежало проклятье. Я противопоставил себя Божьему мирозданию. Я посягнул на роль самого Творца. Здесь мне не место. Полагаю, тогда-то меня и охватила лихорадка. Не помню, где я бродил — меня окутывал туман страхов и призрачных видений. Помнится, я вошел в паб и принялся за джин и прочие крепкие напитки, пока не упал без чувств. Должно быть, меня ограбили и бросили на улице, ибо проснулся я в каком-то зловонном переулке.
Я побрел дальше. На несколько мгновений мне, верно, показалось, будто я снова в родной Женеве, ибо я произнес пару слов по-французски и по-немецки. Затем на главной дороге на меня налетела толпа, и тело мое, помню, насквозь пропиталось лихорадочным потом. Начался дождь, и я покрался по какому-то переулку, где можно было укрыться под нависающими крышами. Внезапно позади, на другом конце улицы, раздался какой-то звук, послышался кошачий визг. Я в ужасе обернулся. Меня поразила жуткая мысль: что, если меня преследует