Пиппа Роско – Любимая бывшая жена (страница 5)
Проводя овощечисткой по кабачкам, которые она хотела добавить в любимый салат Хавьера из свежей зелени с фисташками, она задумалась по поводу его потери памяти.
Справится ли она? Сумеет ли притвориться, что не страдала в те часы, дни и даже недели, когда Хавьер не приходил домой? Она была одна в чужой стране, не зная ни языка, ни людей, с которыми могла бы подружиться. Он делал ей подарки — дорогие, безусловно, изысканные, — но среди них не было ничего, что она выбрала бы себе сама.
А когда они были вместе… Ее щеки залил румянец, который не был связан с жарой на кухне. Какое-то время они оба были одержимы страстью. Но Эмили вскоре обнаружила, что этого мало для сохранения брака.
Она доделала салат, посыпала перцы морской солью и вынесла блюда к столу на зелено-белом кафельном патио. Солнце клонилось к темным скалистым хребтам по другую сторону ущелья, а вдалеке виднелось море, сверкающее как драгоценный камень. И хотя нервы Эмили были на пределе, она не сомневалась, что здесь ее настоящий дом.
«В болезни и в здравии…»
Она знала, что обязательно поможет Хавьеру, но на этот раз будет осмотрительнее.
Хавьер наблюдал за своей женой, стоящей во внутреннем дворике, из любимой комнаты, которая была теперь оформлена в ужасающем стиле. Стиснув зубы, он собрался с духом и встал, желая принять обезболивающее, а не ужинать.
Он приготовился к тому, что Эмили состряпает его самое ненавистное блюдо — тушеную солонину. От одной мысли об этом у него скрутило живот. Но аромат, доносившийся из открытых дверей, был аппетитно знакомым, и он с радостью пошел к столу.
— Ты в порядке? — спросил Хавьер.
Эмили повернулась к нему с печальной улыбкой на губах, которая прежде соблазняла его:
— Я собиралась спросить тебя о том же.
Он кивнул:
— Морсилья, салат, перцы Падрон, жареные баклажаны, манчего… Эмили, это настоящий пир!
Усевшись за стол, муж не знал, с чего начать. Словно почувствовав абсолютную силу его голода, жена покачала головой и слегка улыбнулась.
— Приятного аппетита, — сказала она.
Еда была восхитительной. Цитрусовый салат с лимоном, паста из айвы с полутвердым сыром и морской солью и мясистые баклажаны.
— Я думаю, ты приготовила мои любимые блюда, — сказал он.
— Да, — ответила его жена, словно это было очевидно.
Хавьер посмотрел на Эмили. Откинувшись на спинку стула, она держала бокал белого вина в руке, и было в ее глазах то, чего, возможно, он никогда больше не увидит, и от этого разволновался, — ему это не понравилось. Но она, должно быть, неверно поняла его замешательство.
— Так поступают, когда кому-то нездоровится.
— Как именно? — поинтересовался он, окончательно сбитый с толку.
Она нахмурилась:
— Готовят человеку любимую еду.
У Хавьера пересохло во рту. Он кивнул и, подняв глаза, увидел, что она смотрит на него. Он улыбнулся, взял вилкой кусочек баклажана и отправил его в рот.
Нет. Его мать никогда так не делала, когда он был нездоров. Она либо не замечала признаки его болезни, либо топила сына в щедрой и подавляющей заботе, чтобы привлечь внимание к себе, а не к Хавьеру. Он невольно позавидовал тем, кто живет в нормальной обстановке.
— Что готовила тебе твоя мать? — спросил он.
Эмили выдержала его взгляд:
— Солонину из говядины.
Он чуть не подавился едой, потом увидел, как весело сверкнули глаза его жены. Он сглотнул и, скорее по привычке, чем из любопытства, спросил:
— Как она?
Он переменил тему разговора, чтобы отвлечь ее. Она почувствовала, как ему стало не по себе после ее замечания о готовке любимой еды для того, кому нездоровится. В прошлом Хавьер умело скрывал свои чувства, но на этот раз она ощутила его замешательство как свое собственное. Он выжидающе смотрел на нее.
Ее мать. Эмили напряглась и взглянула на ущелье, где мерцали ранние звезды. Собравшись с мыслями, она снова посмотрела на Хавьера.
— Она почти не изменилась. Они со Стивеном в Мордене и… — Эмили пожала плечами, не зная, что еще добавить. — У них все хорошо.
В последний раз она виделась с ними чуть больше полугода назад. Перед Рождеством, потому что отчиму нравилось ежегодно ездить в рождественский круиз.
Воспоминание ранило, и Эмили чувствовала себя глупо, лелея эту боль. Ей было шестнадцать, когда она ошибочно решила, что поедет с ними в круиз на рождественские каникулы. Ей не забыть взгляда матери, когда та молчаливо умоляла Эмили не суетиться и ничего не говорить. И Эмили провела все праздники одна. А на следующий год она даже не просилась к ним присоединиться.
С каждым годом ей становилось все хуже, потому что она знала: ее мать счастлива. Она любила Стивена, в этом не было сомнений. Разве Эмили может возмущаться, что ее мать обрела счастье после всего, через что она прошла? До двенадцати лет Эмили была с матерью, которая сделала ее жизнь волшебной и чудесной, несмотря на невзгоды и финансовые проблемы. Поэтому совесть Эмили напоминала ей, что ее мать заслуживает счастья.
Хавьер коснулся рукой ее пальцев, которыми она держала ножку бокала. Эмили вздрогнула от неожиданного прикосновения, выплескивая вино через край, и испуганно рассмеялась.
— Извини, — сказала она, потянувшись за кухонным полотенцем, чтобы вытереть вино.
— Вы не стали ладить лучше? — спросил Хавьер с нескрываемым беспокойством.
— У нас все в порядке, — произнесла она.
— Значит, тебе не разрешили сделать ремонт в их доме? — спросил он. — Я думал, ты перекрасишь у них все поверхности бежевого цвета.
Она улыбнулась, а потом посерьезнела, вспомнив о том, как вели себя ее мать и отчим, когда она и Хавьер приехали, чтобы сообщить им о том, что они поженились.
— Прости. Я до сих пор сожалею об их поведении во время нашего приезда, — пояснила она и покачала головой, даже сейчас задаваясь вопросом, не стало ли это началом конца их фантастического романа. — Стивен — дебил с манерами жабы.
— Но это восхитительное сочетание! — игриво и язвительно заметил Хавьер. — Однако, солнышко мое, ему далеко до моей матери. — Он махнул рукой, прерывая дальнейшие споры.
Мое солнышко. Он называл ее так по ночам, целуя и лаская. Эмили высвободила руку и почувствовала, как у нее вспотел затылок.
— Доктор сказал мне, что ты помнишь только шестнадцатилетие Габи.
Поворот в разговоре был внезапным и резким. В словах Эмили слышалась настороженность, которой не было с тех пор, как она открыла ему дверь. Хавьер рассердился. На мгновение он почувствовал, как связь, которую они разделяли с Эмили, возродилась. Его жене было обидно, и он хотел ее утешить. Но она не позволила ему.
Он мысленно вернулся к последним месяцам, проведенным под крышей этого дома. К тому, как Эмили отдалялась от него все дальше и дальше, а он, работая, понимал: время уходит. Казалось, оно утекает сквозь его пальцы как песок, и ничто его не остановит. На секунду он ощутил беспомощность, которую испытывал в последние месяцы их брака. И чувство неполноценности, которое задевало его за живое.
Она смотрела на него выжидающе. Ей не терпелось узнать, что он помнит, и он должен быть очень осторожным с ответом.
— Да. Врач посоветовал мне не задавать вопросов и не форсировать воспоминания о том, что произошло с тех пор.
На самом деле врач Хавьера заподозрил неладное, как и Эмили, но не желал говорить ему об этом.
Доктор отделывался пространными фразами:
— Если вы не вспомните…
— Если вы чувствуете, что…
— Я виделся с вашей матерью, поэтому понимаю вас…
— Но ваша жена — другое дело, мистер Касас. Судя по всему, она готова на все…
Хавьер решил прислушаться к этому своевременному предупреждению.
— Тебе кажется, будто вечеринка была только вчера? — спросила она.
— Не совсем, — отрезал он. — Скорее, это последнее, что я помню. Понятно, что прошло много времени. Мы выглядим старше, и я кое-что помню…
Она пристально смотрела на него.
— Я не забыл, как ты была одета в ту ночь, — честно сказал Хавьер.
Эмили выглядела сногсшибательно в белом комбинезоне с соблазнительно глубоким декольте. Благодаря разрезам на рукавах материал красиво и элегантно драпировал ее предплечья.
— Я помню твой запах. Тогда мне хотелось поскорее уложить тебя в постель.
Ее глаза сверкнули от его похвалы, а на щеках появился румянец. И снова ее губы слегка приоткрылись, а он запретил себе прикасаться к ее нижней губе подушечкой большого пальца.
В ту ночь он старался сосредоточиться только на Эмили, чтобы не замечать истерических попыток своей матери украсть всеобщее внимание на шестнадцатилетии ее дочери. После третьего развода Рената Касас истерила при любой возможности.