Пьер Прудон – Система экономических противоречий, или философия нищеты. Том 1 (страница 20)
Под мышками у Гума растут влажные круги, а руки скользят на руле. Его рубашка вся мокрая, и машина пропахла потом. Дышать приятнее, только если жую жвачку с хлорофиллом. Иногда, когда мы проезжаем очень близко к грузовику или дереву, мне приходится окрикивать Гума. Он совсем перестал следить за дорогой, его глаза приклеены к красному «плимуту» Клэра в зеркале заднего вида. Автомобиль уже три дня едет за нами по пятам, словно корабль-призрак.
Гум поворачивает, и Клэр поворачивает. Гум ускоряется, и Клэр – за ним. Мы останавливаемся, и он тоже останавливается… Хамелеон, клейкая лента. Я тихо ликую. Иногда я все-таки дуюсь, чтобы вести себя как обычно, но в душе я ликую!
Клэр всегда с нами, у нас за спиной, едет на расстоянии пятидесяти метров. Сегодня Гум резко притормозил на широкой автотрассе, прямо посреди деревни. Ветер дул неистовый, и казалось, что дорогая сейчас взлетит. Гум вышел из машины, уклоняясь от порывов ветра, и стал идти прямо на Клэра, а тот выжидал. Когда между ними осталось всего пара метров, Клэр медленно отъехал, а потом, набирая скорость, развернулся, почти заехав на поле, и дал деру… А Гум бежал за ним, орал, тряс кулаками в пустоте, сотрясая воздух, будто боксировал с ветром. Какой актер! Мне почти стало жаль его. Когда он вернулся, задыхающийся и потный, я спросила, что на него нашло. Он решил уклониться от ответа: «Я становлюсь немного того, всего-навсего, не обращай внимания».
Ему страшно, и он тихо страдает. Настала его очередь мучиться и молчать. О, Гумми, мы скоро сделаем остановку. В следующем городе ты сможешь расслабиться.
На заправке я притворилась, что иду в туалет, а сама оставила сообщение Клэру в его мотеле. Передала, что завтра мы поедем в Хантингтон.
И наутро все началось снова.
Машина-призрак.
Погоня, замешательство, волнение и путаница.
Внутри него занималась буря, и она не собиралась успокаиваться.
Окруженный волнами, он уносит меня, только что украденное сокровище, будто пират на своем крошечном плоту, а сам сомневается, что однажды выйдет на берег.
На этот раз дорога идет в обход холмов и рисует зигзаги. Мы несемся в Айову. Погода стоит прекрасная, и мы неторопливо приближаемся к Голливуду. Он все ближе и ближе. Я играю с Гумом, как раньше он играл со мной. Показываю ему деревья, коров, фермы под настолько голубым небом, что оно кажется бутафорским, будто некий художник повесил его над нами. Но Гум ни на что не хочет смотреть.
«Покажешь мне еще одну корову, и меня стошнит! Я просто хочу немного цивилизации, ну или что в этой стране называют цивилизацией. Людей, город, книжные магазины, пусть даже полные глупых книжонок».
Я вижу нас с неба глазом хищного орла. Вижу наш маленький автомобиль – мышонка на длинной серой ленте. А внутри – наши сжавшиеся сердца. По разным причинам, но сжались они в одной и той же истории. Мужчина похищает юную девочку и бежит, бежит в надежде оставить ее себе и наслаждаться ею снова и снова. Девочка хочет выпрыгнуть из машины, выпрыгнуть из мира мужчины, но она теряется в необъятных полях, горах и городах, где у нее нет друзей. Поэтому она останется здесь, запертая вместе с этим мужчиной в машине-ракушке, принадлежащей ее мертвой матери, но тем не менее ищет выход из ситуации.
Вот какими я теперь вижу нас моим орлиным глазом, жестким и решительным. И я потакаю навязчивой идее Гума с той же нежностью, с какой мама заботилась о хромированных поверхностях этой машины.
И когда ему кажется, что он может успокоиться, когда расслабляется и внось заводит свои шуточки и ремарки об американкой деревне… Красное авто появляется, исчезает и опять показывается два часа спустя на обочине лесной дороги. Мы с Клэром – гении дорожных карт и гостиничных гидов! Гум даже перестал думать, что за ним гонится полиция в попытке задержать его с поличным в то время, как он поглаживает мне груди за рулем, – теперь он бежит от демона, показывающегося тут и там из недр земли, норовящего раскрыть его и поиздеваться над ним.
Если бы он только знал, что это
Клэр взобрался по откосу с сумасшедшей скоростью и скрылся за стеной с ловкостью подростка. На прощание показался лишь верх его белой задницы, выглядывающий из-под штанов. Гум застал его врасплох, пока тот прятался в кустах на краю корта, на котором мы с Ларой, дочкой хозяина этого шикарного отеля в Чампионе, Колорадо, играли в теннис. Клэр настаивал, хотел прийти, и я согласилась. Я знаю, почему мужчинам нравится смотреть, как я играю. Я уже говорила: порхающие белые мини-юбки оголяют почти неприкрытые, потные, снующие взад-вперед ягодицы. В такие моменты я подливаю масла в огонь, наклоняюсь в ожидании подачи соперницы, кручусь в прыжке. А когда после все вспоминаю, это медленно убивает меня.
Посреди игры Гум вышел на верхнюю террасу отеля и увидел внизу Клэра, пристроившегося на склоне позади меня. Он закричал и подпрыгнул, как будто целый батальон клопов, спрятавшихся в прогнившем матрасе, укусил его одновременно. Они бегали друг за другом, два переполошившихся шимпанзе, и показывали друг другу зубы. Мне казалось, я слышу, как они носятся по этим импровизированным джунглям, стуча в грудь и выкрикивая:
Я с нетерпением жду развязки.
А пока я провожу все вободное время, что у меня есть, с Ларой. Гум разрешает. Мы гуляем по их частному саду. Я люблю запах вспаханной земли, срезанной травы, люблю, как пахнет перегной после дождя. У них тут цветет мальва и есть целые клумбы с голубыми и фиолетовыми ирисами. В центре их венчиков, кажется, можно заметить, как выступают тычинки и рассыпают по воздуху пыльцу, будто тертый порошок из осколков желтого солнца.
Но Лара ничего этого не видит, она рассуждает вслух то о своей жизни, то о моей, сравнивает себя со мной. Я пытаюсь сказать ей, что ее жизнь замечательна, но она меня не слышит. У нее огромные черные глаза и платье из крепа цвета слоновой кости. У нее есть отец и мать, а она мечтает путешествовать, как я, только вот застряла в этом отеле. Она его обожает, но все же здесь
Взгляд ее больших черных глаз устремляется далеко за линию окружающих гостиницу деревьев.
Я соглашаюсь: да, это сказка. Улыбаюсь, как и она, чтобы побыть вместе с ней, хоть миг. Просто чтобы быть
Сегодня мне исполнилось четырнадцать лет. Мой праздничный торт – крем… и волосы.
Дождь. Мелкий, но частый. Небо серое и бесконечное, будто нас накрыли крышкой. Мы остановились в коттедже из бревен в маленькой и очень шикарной деревне для туристов под названием
Чтобы не все было полной ложью, я вышла под дождь без верхней одежды с распущенными волосами. Сладостный миг. Гум слушал по радио одну из тех передач, в которых часами говорят ни о чем, но ему было смешно. По берегу реки я дошла аж до предместий города. Это был маленький, очень чистый город, современный и безымянный, с пристанями у озера и грустными парусниками под дождем. Вокруг прогуливались семьи в непромокаемых плащах и разочарованные туристы, которым нечем было заняться. Тут я позвонила Клэру.
Да, пришло время заболеть.
Мне было холодно, но я продолжала идти. Сделала большой круг перед тем, как вернуться, высушить волосы и сбросить мокрую одежду заменив ее на теплый пуловер. Я стучала зубами. Гум разорался, но мне все равно. Ему приспичило растереть меня банным полотенцем. Он играет в образцового отца, не догадываясь о том, что приближается момент моего освобождения.
Я лежу в постели и дожидаюсь температуры, чувствую, как она поднимается. Стены начинают трястись, пол – двигаться. Меня бросает то в жар, то в холод. Гум отправился в город за ужином. Драгоценные минуты тишины. Я в кровати, она как корабль, медленно вытанцовывающий танго. Все звуки кажутся далекими. Гум принес мне сиропу и приготовил бульон. Я не смогла выпить ни ложечки.
Рядом со мной, из зеркала на шкафу на меня глядит моя сестра-двойник. На ее лицо, единственное, что выступает из-под простыней, падает кружок света от маленькой настольной лампы, как от прожектора, высвечивающего актера на сцене. Я говорю ей, что опасности нет, что все пройдет отлично, что ничто не может быть хуже этого беспрерывного, серого, как небо, бега. Хуже, чем эти бесконечные каникулы, чем эта избушка или этот камин с сидящим около него мужчиной-незнакомцем в шотландском кресле и с пледом на коленях.