Пьер Пело – Братство волка (страница 17)
Блондин, Псих и двое других, превозмогая боль и пошатываясь от слабости, в который раз попытались приблизиться к Мани, у которого, в отличие от них, были лишь запачканы ноги, и то не выше икр. Из толпы неожиданно вышли еще с полдюжины «ополченцев», вооруженных острыми крючьями и обитыми железом палками. Крики, издаваемые сотнями глоток, резко стихли – так на какое-то мгновение стихает грозовой ветер перед первой молнией и громом.
Однако грянул не гром, а выстрел. Грегуар вздрогнул, как вздрогнули остальные зрители и новые бойцы, выбежавшие на арену. Единственным человеком, который даже не шелохнулся, был Мани, скосивший глаза в ту сторону, откуда послышался выстрел. Даже не повернув головы, он просто замер в ожидании. Снова начался шум, усиленный лаем собак и эхом от выстрела, раскатившимся по горным склонам.
Все взгляды были прикованы к Жану-Франсуа де Моранжьясу, который держал пистолет в поднятой вверх единственной руке. От горячего, только что выстрелившего ствола, рассеиваясь, поднимался дым.
– Вы что, развлекаться сюда пришли? – крикнул он, обращаясь к толпе.
А граф, его отец, стоявший позади него, добавил:
– Если это так, то проваливайте туда, откуда пришли! А если не разойдетесь, то люди капитана вам помогут!
На выжженной солнцем поляне воцарилось гнетущее молчание и стали слышны только неясные шорохи. Собакам потребовалось чуть больше времени, чем людям и коням, чтобы успокоиться. «Ополченцы» оттащили к своей компании тех, кто лежал на земле без движения, и сгрудились вокруг них. Они не желали уходить прочь, а потому не стали продолжать выяснять отношения с «дикарем», подстрекая других людей. Казалось, они тут же забыли о случившемся и, смешавшись с толпой, стали смеяться и дурачиться как ни в чем не бывало.
Когда дым от выстрела улетучился, Жан-Франсуа де Моранжьяс ловко перезарядил свой пистолет одной рукой, почти не глядя на него. Он пристально смотрел на Грегуара, Тома и Мани, который спокойно присоединился к шевалье и молодому маркизу, пройдя через толпу, боязливо расступившуюся перед ним. Внимательный взгляд графа остановился на Грегуаре.
– Отличный бой, – приблизившись к нему, сказал Жан-Франсуа. – Ваш слуга замечательно умеет драться. Должен признать, что его манера ведения боя дьявольски эффективна. Если бы не задача, стоящая перед нами, я бы не стал вмешиваться, и ваш слуга, я уверен, вышел бы победителем.
– Это не слуга, – ответил Грегуар. – Это Мани. Он свободный человек и добровольно сопровождает меня. Но в одном вы правы: он здорово проучил этих наглых задир.
Шевалье посмотрел на оружие, с которым ловко управлялся Жан-Франсуа.
– Хорошее оружие, не правда ли? – улыбнулся граф. – Усовершенствованная модель «шарльвилля» Королевской мануфактуры, которую оружейник специально изготовил для меня. Обратите внимание на развернутый замок под стволом.
Он явно гордился своим оружием, которое вполне этого заслуживало, и стал объяснять действие замка и принцип стрельбы. Жан-Франсуа подробно рассказал, что порох взрывается от искры, исходящей от кремня, как только она попадает на полку замка, а его крышка отталкивается держателем кремня, «петушиным клювом».
На самом деле ни Грегуар, ни тем более Тома и остальные никогда не видели такого оружия, оснащенного развернутым замком, который, как разъяснил его владелец, обеспечивает лучшую сохранность пороха и защищает глаза стрелка при выстреле. Шевалье не часто видел пули такого калибра и формы, как та, которую Жан-Франсуа извлек из сумочки, висящей у него на плече, и с удовольствием продемонстрировал окружающим, прежде чем зарядить ее в пистолет, предварительно набив его порохом из бумажного патрона.
– Вы боитесь оборотней? – спросил Грегуар.
– Не особо, но мне больше нравится пользоваться серебряными пулями, да и к пистолету они подходят лучше. Я люблю ставить подпись под каждым своим выстрелом, в душе я охотник. Правда, эта страсть уже принесла мне много неприятностей.
– Но скажите, что с вами случилось?
– А вам обо мне еще не рассказывали?
Жан-Франсуа посмотрел на него лукаво, даже с некоторой хитрецой, но при этом сохранил на лице суровое выражение, и потому понять причину его веселья было трудно.
– А должны были рассказать? – спросил Грегуар.
И Тома д'Апше вдруг почувствовал вину, понимая, что ему следовало заранее объяснить шевалье, но он, как всегда, вечно все забывает, и в этом заключается его главное несчастье.
– Ну зачем же говорить о неприятностях? – сквозь зубы выдохнул Жан-Франсуа. И, закрепив положение «петушиного клюва» своего усовершенствованного «шарльвилля», он поднял глаза на Грегуара. – Чтобы рассчитывать на серьезную добычу, мне, как охотнику, понадобится еще одна серебряная пуля, и я уже записал ее в свои расходы. И что бы там ни говорили священники, наши или прочие, я являюсь живым доказательством того, что гангрена молитвами не лечится.
– В лесах Новой Франции я видел мужчину, который дрался с медведем гризли. И его… как вас…
– Не как меня, – перебил его молодой граф. – Я сражался со львом.
– Со львом? – прошептал Тома.
– Два года в Королевских морских силах. Вы не были в Африке, шевалье?
– Еще нет. Я мечтаю туда отправиться, и граф де Буффон не возражает. В течение шести месяцев я убеждаю короля профинансировать мое плавание…
– А вместо этого он отправляет вас в Жеводан? Боже праведный, вы, наверное, находитесь в опале! Эта страна такая скучная по сравнению с Кафрерией!
– Наша страна скучная? Вы находите? То есть ваше сердце осталось в Африке?
Жан-Франсуа вспыхнул и, не удержавшись, улыбнулся. Правда, на этот раз его улыбка наверняка была настоящей.
– Нет, Фронсак. В Африке осталась только моя рука. А что касается моего сердца, то оно никогда не покидало Жеводана и здесь останется до самой моей смерти.
Грегуар кивнул.
– Я понимаю вас, – со всей серьезностью произнес он. – Видите ли, после лесов Америки я все равно не могу назвать наши лысые горы скучными. Я бы сказал, что они… более спокойные, что ли… Если, конечно, можно так выразиться.
Он постепенно повышал голос и не заметил, как в конце концов перешел на крик, чем привлек внимание людей, находящихся от них в двадцати шагах.
– Спокойные… – задумчиво повторил Жан-Франсуа де Моранжьяс, качая головой.
Вертя в руках пистолет, он широким шагом направился в сторону нового скопления людей, и Грегуар поспешил присоединиться к нему, а Тома д'Апше и Мани, не сговариваясь, последовали за ними, оставаясь на некотором расстоянии от графа и шевалье.
На этот раз это была не драка. Болтушка, хрипя и закатив глаза, билась в судорогах на руках своего отца, который пытался приподнять ее. Окруженный толпой зевак, которые и пальцем не пошевелили, чтобы помочь ему, а лишь вытаращили глаза, в которых читались слова «дьявол», «одержимая», «ведьма», он растерянно смотрел по сторонам.
Лицо мужчины исказилось от ужаса, когда толпа расступилась, пропуская вперед человека с пистолетом з руке и шевалье, который что-то доставал из своей сумки. На грязном, измученном, заросшем всклокоченной бородой лице мужчины отразилось отчаяние.
– Она больна! – прохрипел он. – Она не одержима! Больна, вы слышите?
– Он прав: эта девушка больна. Расступитесь, – приказал Грегуар.
Ему беспрекословно подчинились.
Вручив свою картонную папку и сумку Тома, Грегуар молча склонился над девушкой, дергающейся в объятиях отца. Болтушка извивалась и стонала, как те бойцы-задиры, которых проучил Мани. К ее искаженному судорогой лицу прилипли спутанные волосы, и на нем страшно выделялись белки закатившихся глаз и широко растянутый рот, издающий невыносимые хрипы, стоны и рычание.
– Шастель, – сказал Грегуар. – Я вспомнил твое имя. Мы с тобой уже встречались.
– Я помню, шевалье, – пробормотал мужчина. – И хотя вы мне не говорили, как вас зовут, я все равно знаю ваше имя. Это она, моя дочь, во всем виновата… И так всегда. Я знаю, все дело в ней. Она дурная, но она такая, какая есть. Я хотел, чтобы она попросила у вас прощения. У вас, и у всех этих благородных людей, и у мсье маркиза. Я хотел… Но когда я стал ей это объяснять, у нее случился приступ… Это болезнь, она больна!
Пока мужчина, волнуясь, объяснял, что произошло с его дочерью, Грегуар убрал волосы с лица девушки, маленькой шерстяной тряпочкой, которую достал из рукава, вытер грязь и пену на ее губах и подбородке и сказал:
– Все в порядке, успокойтесь.
Он протянул руку к мужчине, и не успел тот понять, что именно от него хотят, вытащил у того из-за пояса нож с деревянной рукояткой. На какое-то мгновение Шастель застыл в изумлении.
– Она не… – пробормотал он.
– Я знаю, – ответил Грегуар и втиснул рукоятку ножа между зубами девушки. – Следите, чтобы ваша дочь не проглотила язык, а то она задохнется.
Он поднялся. После того как шевалье проделал эту простую операцию, Болтушка еще несколько раз судорожно дернулась, а затем успокоилась: ее конвульсии прекратились. В глазах девушки снова появился блеск.
Шастель взял ее на руки, словно маленького ребенка, очень заботливо и осторожно. Поднявшись, он понес дочь прочь от толпы. Одна ее рука безжизненно висела, болтаясь из стороны в сторону, но потом, когда они проходили через лагерь, мимо солдат, крестьян и «ополченцев», а также рекрутов, которые пришли сюда охотиться на Зверя, девушка подняла руку и положила отцу на плечо. Люди расступались, давая проход Шастелю, несущему на руках несчастную дочь, а некоторые просто наблюдали за ними издали.