Пьер Незелоф – Роскошная и трагическая жизнь Марии-Антуанетты. Из королевских покоев на эшафот (страница 68)
В этой новой тюрьме распорядок дня королевской семьи оставался прежним. Только прогулки в саду стали реже и короче. Узники теперь боялись спускаться, не желая видеть карикатуры и надписи, которые желающие повеселиться патриоты выставляли на самых видных местах: «Мы посадим жирного хряка на диету. Мадам Вето потанцует. Искушение Антуанетты и ее свина». Иногда художник увлекался и, опережая события, рисовал гильотину с пояснительной подписью: «Луи плюнет в мешок»[55].
Когда Мария-Антуанетта возвращалась в свою комнату, канониры распевали куплет песенки про собравшегося в поход Мальбрука:
Коммуна, со своей стороны, изощрялась в попытках дать узникам осознать всю горечь их падения. Она принимала одно за другим постановления, усложнявшие им жизнь даже в самых обычных повседневных деталях. У них отобрали чернила, перья, карандаши и бумагу. 7 октября у короля, у которого уже конфисковали шпагу, отобрали ордена и знаки отличия. Мария-Антуанетта и Мадам Елизавета вынуждены были собственноручно спарывать со своего белья королевскую корону.
1 ноября в Тампль пожаловала депутация Конвента. Во главе шагал человек пяти футов шести дюймов росту, широкоплечий, горбоносый, с пронзительным взглядом; это был Друэ, которого сопровождали Шабо и Сантер. Бывший вареннский почтмейстер сел рядом с Марией-Антуанеттой и с добродушным видом поинтересовался, здорова ли она и нет ли у нее каких-либо жалоб. На протяжении многих часов королева отвечала ему лишь молчанием и презрительным взглядом. По коже у нее бегали мурашки, сердце было полно гневом, но ей пришлось терпеть присутствие этого существа, ставшего причиной ее несчастья, а теперь из авторского тщеславия явившегося взглянуть, в хорошие ли руки попал его шедевр. Наконец, выговорившись, обыскав и обнюхав каждый уголок, он ушел, пообещав вернуться.
Назавтра, в День мертвых и день рождения Марии-Антуанетты, патриоты пришли под окна Тампля требовать, под веселые песенки, головы узников. А те жили в зловещей атмосфере, что не позволило их организмам устоять перед болезнями. В середине ноября занемог король, а несколько дней спустя дофин слег с коклюшем, которым один за другим заразились все остальные члены королевской семьи.
Какое-то время они надеялись, что новая Коммуна, пришедшая на смену существовавшей 10 августа, облегчит их участь, но очень скоро эти иллюзии развеялись. Первой заботой новой городской власти стало поместить в прихожей двух стражников вместо одного и отобрать у заключенных ножи, бритвы и ножницы, которыми они пользовались. «Иголки тоже сдать? – поинтересовалась Мария-Антуанетта. – Ими ведь можно очень больно уколоть». Иголки оставили, но отныне трем женщинам приходилось перекусывать нитки зубами. После продолжительных обсуждений комиссары все-таки согласились иногда давать им ножи для еды при условии их возврата после каждого приема пищи.
Все было против них; события словно сговорились с людьми усугублять их тяжелое положение. От Клери, а еще больше от повара Тюржи, когда-то служившего в Версале и сохранившего им верность, они узнали о крушении своих последних надежд. Пруссаки повсюду беспорядочно отступали. Разбитые при Вальми, они оставили Верден и Лонгви, в то же самое время австрийские войска Марии-Кристины несколькими днями позже были вынуждены снять осаду с Лилля.
Революционные армии преследовали врага. Были завоеваны Савойя и графство Ницца. Кюстин овладел Майнцем, Франкфуртом и оккупировал Пфальц; Дюмурье перешел в наступление в Нидерландах и разгромил австрийцев при Жеммапе.
Сообщения об этих победах в Конвенте встречали радостными криками. Чтобы достойно увенчать их, Робеспьер, Сен-Жюст и Марат ежедневно требовали выдвинуть обвинения и отдать под суд Людовика XVI. Собрание, казалось, не желало слышать этих призывов якобинцев, но тут слесарь Гамен заявил министру внутренних дел Ролану о существовании в Тюильри потайного железного ящика, в котором король спрятал важные документы. Ящик тотчас вскрыли, но что же там обнаружили? Доказательства измены Мирабо и бумаги, подтверждающие сговор двора с иностранными державами для удушения революции.
Робеспьер тотчас взбежал на трибуну и потребовал немедленного осуждения и казни Людовика XVI. В течение трех недель, яростно критикуя жирондистов и подстегивая монтаньяров, он требовал этой меры ради общественного спасения. Наконец 3 декабря Конвент отдал ему жертву, в которую он вцепился.
11 декабря на улицы Парижа были выведены войска; кавалерийские эскадроны и артиллерийские батареи заняли подступы к Тамплю. В одиннадцать часов двое муниципальных гвардейцев привели к Марии-Антуанетте дофина, которого, в соответствии с приказом Коммуны, должны были передать матери на все время процесса. В час короля повезли в суд. Возвратился он только ночью.
В течение полутора месяцев он был разлучен с семьей. Каждый день Мария-Антуанетта и Мадам Елизавета слышали, как его уводят и приводят обратно. Все долгие часы его отсутствия они пытались себе представить драму, разворачивавшуюся в суде Конвента и развивавшуюся, как они подозревали, в ужасном направлении.
20 января 1793 года они наконец узнали развязку. Декрет Конвента разрешал им проститься с Луи Капетом, который завтра должен был быть отдан в руки палача.
Глава XI. Вдова. Планы побега
Мария-Антуанетта рассматривала разложенные на кровати траурные одежды, выданные Конвентом вдове Капет: плащ из черной тафты, черные платье и перчатки. У нее не было слез, не осталось физических сил, мозг словно парализовало ужасом.
Перед ее сухими воспаленными глазами постоянно стояла сцена ее прощания с Людовиком XVI, долгие час с четвертью слез, рыданий, бессильного протеста. В ушах звучало эхо пушечных выстрелов, возвестивших Парижу, что голова тирана отрублена.
Угроза смерти сблизила ее с этим человеком, которого она так и не полюбила, но, в конце концов, стала уважать. Этот низложенный король, который никогда не желал зла, но и не сделал ничего хорошего, смертью искупил свои прошлые ошибки. Он поднялся на эшафот спокойно и невозмутимо, как жил, и даже не вздрогнул инстинктивно перед доской с выемкой, куда надо было класть голову.
И теперь красная молния ножа гильотины показала Марии-Антуанетте всю меру ее слабости и беспомощности в той тьме, в которую она погружалась. Что сделают с ней и с детьми? Министр Гара, приходивший зачитать Людовику XVI декрет Конвента, приговаривавший его к смерти, заверил ее, что Собрание вскоре вышлет ее семью из Франции. Насколько можно было верить этому обещанию? Теперь для нее главным было не спасти трон, а вырвать свою жизнь и жизнь близких из рук кровожадных людей, в которых она находилась сейчас.
Она медленно сняла платье в цветочек и оделась в траурное. Закончив, она пошла к детям и прижала их к себе. Она молчала, не зная, какие слова произнести, чтобы они не напомнили ни о жестоком прошлом, ни о пугающем будущем. И так, очевидно, будет долго, а им осталось одно: ждать, не смея надеяться.
Несколько недель прошли в странном спокойствии, обычно наступающем после сильных бурь. Слежка за узниками, казалось, ослабла. Некоторые из охранников, тронутые их бедами, даже старались как-то смягчить их печальное существование. Это были муниципальные служащие Горэ, Моэль, Корте, Лебёф, а главное, Тулан и Мишлони.
Тулан, бывший книготорговец, член Коммуны 10 августа и фанатичный санкюлот, стал роялистом, общаясь с этими страдающими женщинами. Он дал себе слово устроить им побег из Тампля и сумел завоевать их доверие. Мадам Елизавета направила его к мужу одной из горничных Марии-Антуанетты, шевалье де Жарже, находившемуся в Париже. Тулан встретился с ним и изложил план, созревший в его гасконском уме, холодном и дерзком.
Жарже одобрил. Первым делом он потратил остававшиеся у него деньги на подкуп муниципального служащего по фамилии Лепитр, который, будучи начальником паспортного отдела полицейского управления, должен был добыть необходимые документы и содействовать побегу внутри Тампля. В назначенный день, когда стемнеет, Тизона и его жену усыпили бы наркотиком, подмешанным в любимый ими испанский табак. Мария-Антуанетта и Мадам Елизавета переоделись бы в форму муниципальных гвардейцев, принесенную в башню Туланом и Лепитром и спрятанную в туалете. Замаскированные таким видом, перепоясанные трехцветными шарфами и снабженные соответствующими документами, добытыми Лепитром, обе женщины прошли бы контрольные посты порознь, одна с Туланом, другая с Лепитром.
Оставались юный король и его сестра. Каждый вечер в Тампль, в сопровождении двух своих детей, приходил человек, зажигавший фонари. Входя в крепость в пять часов, он уходил до семи, времени смены часовых. В день побега, через несколько минут после смены, сообщник Тулана, переодетый фонарщиком, подошел бы к посту и потребовал бы выпустить детей, которые якобы задержались, помогая ему. Тулан передал бы этому человеку принца и принцессу, переодетых маленькими фонарщиками. Вся семья присоединилась бы к господину де Жарже, который с тремя кабриолетами ждал бы ее в конце улицы Кордери. Когда около десяти часов стража Тампля заметила бы исчезновение узников, беглецы были бы уже далеко, на пути в Нормандию, откуда корабль увез бы их в Англию.