Пьер Лоти – Рарагю (страница 10)

Это была та спокойная, солнечная жизнь, которую когда-то вел на Таити мой брат Руери и которая была предметом моих детских желаний и мечтаний. Но время шло, опутывая меня тысячей нитей, которые могут образовать со временем опасные сети и уже не выпустить.

Рарагю пела много и часто. Подражая птицам, она издавала то пронзительные, то нежные звуки. Она все еще оставалась первой в хоре hymene. Проведенное в лесах детство сделало ее созерцательной и поэтичной; она выражала свои оригинальные мечты пением, сочиняла hymene, смысл которых непонятен европейцам. Но эти странные песни имели для меня непонятное очарование, полное тоски и сладости, особенно когда они звучали среди мертвого безмолвия полуденной Океании.

Наступал вечер, и Рарагю обыкновенно начинала готовить на ночь свои венки из цветов. Но она редко составляла их сама; их делали искусные китайцы, которые из чашечек и листьев настоящих цветов комбинировали новые, фантастические цветы, полные чисто китайской грации. Цветы белых гардений, с их сладким запахом, использовались в большом количестве для этих больших, оригинальных венков, составлявших главную роскошь убранства Рарагю.

Другим предметом украшения была рииа — венок из тонкой белой соломы, похожей на рисовую, сплетенный с большим вкусом проворными руками таитянок. На этот венок кладется reva-reva, дополняющая праздничный головной убор и вздымающаяся как облако при малейшем дуновении ветра. Reva-reva — густая связка тонких, прозрачных лент золотисто-зеленого цвета, которые добываются таитянками из сердцевины кокосовых пальм.

Наступала ночь, Рарагю наряжалась, распускала свои длинные волосы, и мы отправлялись на прогулку. Мы бродили в толпе около освещенных лавок китайских торговцев по главной улице Папеэте или же вставали в круг рядом с танцовщицами упа-упа. Мы возвращались домой рано, и Рарагю, редко принимавшая участие в забавах других молодых женщин, всеми считалась очень порядочной девушкой.

Это было для нас обоих время безмятежного счастья, хотя, уже миновали беспечные дни в лесах Фатауа. И уже ощущалась некая тревога и печаль. Я любил ее сильнее, потому что она была одинока, потому что жители считали ее моей женой. Мирная жизнь вдвоем связывала нас с каждым днем все сильнее, однако она не имела будущего, она должна была кончиться, оборваться с отъездом и разлукой… вечной разлукой, которая разделит нас морями и землями — ужасающими земными расстояниями…

X

Было решено, что мы отправимся вдвоем навестить Тиауи в ее отдаленный округ, и Рарагю заранее предвкушала удовольствие от этого путешествия. В одно прекрасное утро мы отправились пешком по дороге Фааа, унося с собой за плечами легкий таитянский багаж: белую рубашку для меня, парео и одну тапа из розовой кисеи для Рарагю…

В этой счастливой стране путешествуют так, как должны были путешествовать в далекие времена золотого века, если только путешествия были тогда в моде. Не нужно брать с собой ни оружия, ни провизии, ни денег; вас всюду примут радушно, и на всем острове вам не встретится ни одного опасного животного, не считая нескольких европейских колонистов; но они довольно редки и живут исключительно в городе Папеэте.

Мы сделали первый привал в Папара, куда прибыли к заходу солнца после одного дня пути. В этот час в своих узких пирогах возвращаются туземные рыбаки, а женщины ожидают их на берегу, и мы легко нашли себе место для ночлега. Пироги одна за другой причалили под кокосовыми пальмами. Обнаженные гребцы рассекали тихую воду сильными ударами своих пагайев и громко трубили в раковины, как древние тритоны; это было так живо и необычно, просто и первобытно, как сцены из древних времен.

На другой день, на заре, мы снова отправились в путь. Природа становилась все более величественной и дикой. Мы шли тропинкой по склону горы, с которой открывался вид на необозримый океан, на низенькие островки, покрытые буйной растительностью, лесами, будто сохранившимися от древнего периода лиаса. Над нами нависло тяжелое, свинцовое небо; померкшее солнце бросало на унылый океан бледные розовые полосы.

Иногда нам попадались деревушки, приютившиеся под высокими пальмами, с овальными, крытыми тростником хижинами и серьезными таитянами, сидящими у порога и погруженными в свою вечную задумчивость, с татуированными стариками, неподвижными, как статуи, — фантастический и дикий мир!

XI

На полпути к Папеурири, в округе Мароа Рарагю ждало удивительное открытие. Мы нашли большую пещеру, полную птиц. Целые колонии серых ласточек облепили своими гнездами все стены пещеры. Испуганные нашим появлением птицы взлетели, издавая пронзительные крики.

В прежние времена таитяне считали ласточек душами умерших; для Рарагю же они были только птицами. Она никогда не видела столько птиц и охотно простояла бы здесь целый день, слушая их пение.

XII

В небольшом расстоянии от округа Папеурири мы увидели идущих нам навстречу Тиауи и Тегаро. Они ужасно нам обрадовались — сильные проявления восторга при встрече с друзьями весьма присущи таитянам.

Оба юных аборигена еще справляли медовый месяц. Они были очень милы и гостеприимны. Их опрятная хижина ничем не отличалась от всех таитянских хижин. Для нас была приготовлена большая кровать, покрытая белыми циновками и окруженная туземными занавесками из коры хлопчатника.

Нас приняли в Папеурири с большим почетом, и мы провели здесь несколько очень веселых дней. Но по вечерам было скучно, и я чувствовал одиночество. Ночью, когда раздавался жалобный звук тростниковых флейт или зловещий рев раковин, я думал, как далеко меня забросило от родины, и сердце сжимала тоска.

Тиауи давала в нашу честь великолепные обеды, на которые приглашалось все население деревни. За обедами подавали праздничные блюда — маленьких свиней, зажаренных целиком в земле, разнообразные фрукты. Затем следовали танцы и прекрасное пение.

Я путешествовал в таитянском костюме, с голыми руками и ногами, одетый только в белую рубашку и парео. Ничто не мешало мне порой чувствовать себя туземцем, и я действительно хотел им быть. Я завидовал спокойному счастью наших друзей — Тиауи и Тегаро. Рарагю в своем привычном окружении была еще милее и естественнее; в ней пробудилась прежняя веселая девочка с ручья Апире. И я в первый раз подумал о том, как хорошо было бы жить с такой молоденькой женой в глуши, на одном из отдаленных островов, оставить свет, умереть для всех и сохранить ее такой, какой я ее любил, — забавной и дикой, со всей ее свежестью и наивностью.

XIII

1872 год был одним из лучших в Папеэте. Никогда еще здесь не было столько празднеств, танцев и amuramo.

Вечером начиналось веселье. Наступала ночь, и удары там-тама созывали таитянок на упа-упа; они собирались, распустив волосы по плечам, еле прикрыв тела кисейной туникой, — и начиналась бешеная, сладострастная пляска, длившаяся нередко до самого утра.

Помаре допускала эти сатурналии прошлого, которые тщетно пытался запретить не один губернатор — они забавляли маленькую принцессу, чахнувшую с каждым днем, несмотря на все старания остановить развитие болезни.

Празднества эти происходили, чаще всего, перед дворцом королевы и на них присутствовали все женщины Папеэте. Королева и принцессы выходили из своего жилища и в небрежных позах ложились на циновки. Таитянки хлопали в ладоши и пели. Все они по очереди исполняли свой танец; а музыка, сначала медленная, ускорялась и становилась бешеной. Вдруг усталая танцовщица останавливалась по громкому удару барабана, и ее сменяла другая, превосходя предыдущую бесстыдством.

Девушки Помоту танцевали в своем кругу, соперничая с таитянками. Со странными венками из датур на голове, растрепанные, они плясали с еще большей страстью, быстро и своеобразно, но так красиво, что затмевали таитянок.

Рарагю обожала эти зрелища, которые жгли ей кровь, но она никогда не принимала участия в танцах. Она наряжалась, как и все прочие, распускала по плечам свои тяжелые волосы и надевала на голову венок из редких цветов, а потом долгими часами сидела рядом со мной на ступеньках дворца, молчаливо наблюдая.

Мы были как в огне. И возвращались в нашу хижину опьяненными этим праздником, полными необычных впечатлений. В эти вечера Рарагю становилась совсем другой. Упа-упа пробуждала в глубине ее души лихорадочное сладострастие.

XIV

Рарагю ходила в национальном костюме — тунике, называемой «tapa». Ее одежда со шлейфом отличалась почти европейским изяществом. Она уже различала покрой рукавов и корсажа — хорош ли он, или нет; одним словом, стала сведущей, кокетливой особой. Днем она надевала почти совсем на глаза широкую шляпу из белой тонкой соломы, плоскую тулью которой украшала венком живых листьев или цветов.

Живя в городе, она побелела, и многие из «темногрудых андалузок» были смуглее моей жены, так что, если бы не легкая татуировка на лбу, которая мне так нравилась и над которой многие смеялись, ее можно было бы принять за молодую белую девушку. Но временами ее кожа принимала медно-красный оттенок, присущий маори, родственным краснокожим американцам.

Для жителей Папеэте она была умной и безукоризненной женой Лоти, и на губернаторских вечерах королева, протягивая мне руку, спрашивала: