Пьер Леметр – Зеркало наших печалей (страница 48)
Этим утром он строил туалетную кабину, работающую на ручном насосе (его реквизировали на брошенной ферме).
Подоткнув сутану, он сидел на корточках в грязи, дирижируя действиями помощников. На счет «три» все должны были дружно тянуть, а он кричал:
– Иисус, Мария, ИОСИФ! Иисус, Мария, ИОСИФ!
На каждом «Иосифе» дело продвигалось на метр. Внимание Алисы, как всегда, привлекла дыра на сутане святого отца, круглая, ровная, прямо на груди. След от пули, полученной во время бомбежки, где-то между Парижем и Вильнёвом.
«Моя Библия защитила меня, – объяснял он любопытствующим. – Я всегда ношу ее у сердца».
Он доставал книгу с обгоревшей обложкой, в которой застряла пуля, и она звякала на манер бубенчика, соприкасаясь с крестом. «Я овца, Господь мой пастырь…» Он ни за что на свете не расстался бы с этой покалеченной книгой, спасшей ему жизнь.
– Приветствую, сестра Алиса! – закричал Дезире, не бросая работы. Он стал называть ее так с первого дня, и она не возражала.
Усилия бригады наконец увенчались успехом, святой отец расхохотался, воздел к небу руки, испачканные фекалиями, и закричал:
– Благодарю за этот дар, Господи!
Он продолжал смеяться, отмываясь в реке, потом вернулся к Алисе, и она сообщила:
– У нас четверо новеньких… – Молодая женщина не сочла нужным скрыть тревогу.
– И чем же вы недовольны, позвольте спросить?
Начался их привычный диалог. Алиса говорила, что с такими темпами притока беженцев часовня скоро переполнится и это станет их главной заботой. Он отвечал в том смысле, что «дом Господа никому не отказывает в убежище».
Святой отец приподнял сутану, как юбку, выставив на всеобщее обозрение грязные грубые башмаки, и они поднялись на склон.
– Возрадуйтесь, сестра! Если Господь шлет к нам новые души, значит Он в нас верит! Разве не должны мы чувствовать радость и блаженство?
Ситуация вынуждала Алису думать о материальной стороне жизни лагеря. Накормить всех досыта было очень непросто, хотя беженцы перенимали энтузиазм святого отца и активно помогали добывать продукты. Другой трудноразрешимой проблемой оставалось несоответствие размеров часовни количеству притекающих к ней людей. Продольный и поперечный нефы не могли больше вместить ни одного человека, все вновь прибывшие устраивались на ночлег под открытым небом, не хватало персонала, лекарств и пеленок. Выстиранное белье сушили на веревках, натянутых между деревьями, росшими на старом кладбище, где спали вечным сном тридцать поколений монахов. Другую часть кладбища святой отец объявил столовой: надгробия уложили на землю, превратив их в импровизированные столы.
– Вам не кажется, что это немного… – рискнула спросить Алиса.
– Немного что?
– Нечестиво…
– Нечестиво?! Перестаньте, Алиса, добрые монахи расстались с телесной оболочкой и удобрили ею землю, так с чего бы им отказывать в гостеприимстве голодным? Разве не сказано в Писании: «Из взгляда Твоего сотворишь Ты свет, из Сердца – надежду, из Тела – сад Господень!»
– Откуда это? – спросила Алиса.
– Из Книги пророка Иезекииля.
В тот момент она не стала спорить, но твердо вознамерилась наставить святого отца на путь истинный. Медсестры у них не было, и она взяла на себя медицинские и санитарные заботы. К счастью, тяжелобольных детей и умирающих стариков не было, но здоровье всех беженцев оставляло желать лучшего: голод и лишения нанесли людям непоправимый ущерб.
Она решила заняться делом, но сердце вдруг забилось так часто, как будто готовилось выскочить из груди и взорваться.
Алиса опустила голову, не желая, чтобы окружающие заметили ее состояние. Ей было стыдно жаловаться: разлученные ужасами войны семьи, сорванные с насиженных мест люди, священник, взваливший на себя непосильный труд ради сирых и гонимых, явно страдали сильнее, но держались, значит привлекать внимание к себе просто неприлично.
Она подумала о Фернане, как делала всегда в трудные минуты, душа затосковала по любимому человеку.
Прошло несколько секунд, сердце успокоилось, и она медленно пошла к священнику.
– Отец, это неразумно! Принимая новых беженцев, мы подвергаем опасности весь лагерь…
– Ну-ну, дорогая, не стоит так нервничать! Во-первых, здесь нет беженцев, мы помогаем людям, оказавшимся в опасности. Эта часовня – не центр приема, а дом Бога, чувствуете разницу? Здесь не выбирают между одними и другими. Сортирует Господь, мы раскрываем объятия.
– Отец Дезире! Ваши чада Господни в большинстве своем больны, голодны и духовно опустошены! Они много недель не видели мяса! Вы не знаете, сможете ли спасти этих людей, но рискуете их жизнями, давая приют все новым и новым беженцам! Разве Всевышний этого хочет?
Отец Дезире застыл на месте. Он стоял, глядя в землю, терзаемый тяжкими мыслями, его вмиг побледневшее, осунувшееся лицо выражало смятение.
– Знаю, Алиса. Вы правы…
Голос священника дрогнул, и она испугалась. Вдруг он заплачет, что ей тогда делать?
– Я все время спрашиваю себя, зачем Господь выгнал миллионы людей на дороги изгнания. Чем мы прогневили Его, какую ошибку совершили? Никогда еще пути Господни не казались мне настолько неисповедимыми… Я молился и увидел свет. Оглянитесь вокруг, сестра, и скажите, что видите. Во многих из нас поражение страны разбудило самые низкие инстинкты, самый черный эгоизм, самые алчные побуждения. Но в других проснулось желание помогать, любить ближнего, проявлять солидарность. Господь велит нам: «Выберите правильную сторону…» С кем вы окажетесь? С теми, кто уйдет в себя, закроет на замок дверь дома своего и сердце свое, не пустит на порог обездоленных? Или вам ближе те, кто раскрывает объятия не
В Алисе чувства часто оказывались сильнее разума, и она кивнула – понимаю…
– И помните: «Не считайте ни трудов своих, ни горестей, ибо дом Господа есть прибежище, где сердце только то и делает, что отдает».
Дезире обожал сочинять «цитаты» из Священного Писания, выходило по-разному, но этой маленькой сценой он остался доволен. С каждым днем его персонаж уточнялся и возвеличивался. Если война не закончится, через два месяца он станет кандидатом на канонизацию.
Дезире взял Алису за руку, и они медленно продолжили взбираться наверх. Алисе хотелось что-нибудь сказать, но она не находила слов.
Они остановились, когда их глазам открылся вид на часовню, кладбище, сад и прилегающий к нему луг, на котором были разбиты палатки, стояли жаровни и каменная печь, сооруженная работником с соседней фермы. В этой печи один из беженцев, брюссельский булочник, пек галеты и множество круглых пирогов с овощной начинкой. Справа от печи, под брезентовым тентом, располагался «кабинет» отца Дезире. На электрическом столбе висел детекторный приемник, из которого священник узнавал последние новости о военных действиях.
«Он прав», – подумала Алиса. Глядя на то, что за десять дней удалось сотворить двадцатипятилетнему священнику, движимому лучезарной верой, она понимала: ничто и никто не сумеет его остановить.
– Вот и скажите мне, сестра, разве мы не справляемся? – спросил Дезире, сияя улыбкой.
Алиса кивнула. Бесполезно приводить этому человеку аргументы, он побеждает в любом споре.
Они пересекли двор и вошли в часовню.
Постельного белья катастрофически не хватало, и Дезире убедил директора завода в Лоррисе подарить центру метры джутового полотна. Из него шили большие мешки, набивали их соломой, и за одну-две ночи они превращались во вполне пристойные матрасы.
Стоило Дезире появиться в часовне, и его окружали люди. Матери пытались поцеловать ему руку («Бросьте, бросьте, – со смехом восклицал он, – оставьте это для папы!»), мужчины почтительно крестились. Для всех беженцев, привлеченных слухом о «святом из часовни в Беро», он был спасителем. Все видели его в сиянии славы. «Не я вас спасаю, но Господь! Ему возносите хвалу!» Большинство несчастных, перепуганных, голодных он утешил, успокоил и накормил, всем подарил надежду, и они снова уверовали в Небеса.
Дезире занимался воистину
Сутана принадлежала священнику, убитому пулей на узкой сельской дороге близ Арневиля.
Дезире наткнулся на тело и взволновался, вспомнив сцену с воронами и голубем у «Континенталя». Было ли поспешное бегство из Парижа вызвано раскаянием, сожалел ли он, что активно участвовал в обмане и дезинформации французов? Могло ли так случиться, что он впервые в жизни пожалел о роли, которую играл? Откуда взялось нынешнее великодушие Дезире, уж не из желания ли искупить вечное природное стремление главенствовать? Мы, конечно же, никогда этого не узнаем. Дезире принял решение не задумываясь: он оттащил тело в канаву, переоделся в сутану, взял чемодан священника и пошел по дороге, с каждым шагом все больше вживаясь в образ и проникаясь новым призванием. Километр спустя Дезире